Дэйзи Гудвин – Дива (страница 3)

Тут Эльза осеклась и со вздохом приложила пухлую руку к сердцу.

– Мария, я… Это я во всем виновата! Если бы я не познакомила тебя с Ари много лет назад, ты не сидела бы здесь сейчас со стоическим выражением лица. Конечно, я глубоко сожалею, но в то время мне казалось, что два самых знаменитых в мире грека просто обязаны встретиться!

Эльза расстроенно поджала губы для пущей убедительности.

Мария словно окаменела – она часто выразительно замирала на сцене, но сейчас впервые почувствовала настоящее бессилие перед лицом катастрофы.

– Если бы я не устроила тот прием в твою честь, ты бы не рассталась с мужем. Ах, синьор Менегини… Как ты его называла? Тита? Помнится, он был довольно невысок, но ты ведь никогда не возражала против мужчин, которые доходили тебе до плеча.

Эльза выпустила облако дыма.

– И все же, согласись, Мария, я тебя предупреждала. Я чувствую себя героиней греческой трагедии, которую никто не слушает. Как же ее звали?

Она сделала паузу и снова затянулась сигаретой.

– Кассандра! Та, что предсказывает грядущую трагедию, но обречена на то, чтобы ее всегда игнорировали, а в моем случае – отвергали.

На лице Эльзы не осталось и следа от фальшивого раскаяния.

Мария попыталась улыбнуться.

– Эльза, так приятно с тобой поболтать. Как видишь, никакой трагедии не случилось: я ужинаю с дорогим другом в любимом ресторане. Но боюсь, если ты задержишься с нами чуть дольше, тебя обвинят в оскорблении высочайших особ. Герцог постоянно оглядывается. Непростительно обижать из-за меня твоих чудесных друзей!

Но Эльза даже не оглянулась на Виндзоров. Она все так же пристально смотрела на Марию.

– Если бы ты только послушала меня! Ты же знаешь, я всегда желала тебе счастья.

Уловив в голосе Эльзы нотку жалости к самой себе, Мария содрогнулась. Эта нота преследовала ее с детства. Ее мать рыдала на кухне квартиры на улице Патиссион, причитая: «Я всем пожертвовала ради тебя, Мария!» Ее муж, Баттиста Менегини, повторял, сидя на вилле на озере Гарда: «Я посвятил тебе свою жизнь!»

Она рано поняла: никого не волнует, чего хочет Мария, – важна лишь оперная дива, великая Каллас. Только один человек видел в ней не просто сосуд для божественного голоса, и теперь он стал мужем другой женщины – женщины, единственным талантом которой, казалось, было умение завоевывать богатых и могущественных мужчин.

Она встала и прошептала Эльзе на ухо:

– Если ты действительно желаешь мне счастья, оставь меня в покое. И не стоит притворяться виноватой из-за того, что ты познакомила нас с Ари. Мы бы в любом случае встретились. Нас свела сама судьба, а не Эльза Максвелл.

Мария отвернулась, села и улыбнулась Франко.

– Итак, о чем это мы?

Франко начал что-то рассказывать о своем последнем проекте – фильме о святом Франциске Ассизском. Спустя некоторое время Мария, собравшись с духом, спросила:

– Она ушла?

Франко кивнул.

– Я совсем забыла, что Эльза, как злая фея, появляется в самый неподходящий момент, – сказала Мария, осушив бокал.

– Что ж, не позволяй ей испортить тебе вечер. Помни, что мы веселимся! – Франко рассмеялся и произнес очередной тост: – Долой злых фей!

Мария коснулась его бокала своим.

– Эльза больше не властна надо мной, – горько ответила она. – Худшее уже произошло.

Глава вторая

Пречистая богиня

I

Самолет сделал круг перед заходом на посадку. Мария увидела знакомый горизонт и расплылась в улыбке. Ее домом давно стала Италия, но Нью-Йорк занимал особое место в ее сердце. Здесь она впервые осознала силу своего голоса. Здесь Мария Анна Калогеропулу поняла, что однажды станет Марией Каллас.

Выйдя из самолета, она помедлила и помахала фотографам, удерживая правой рукой протестующего пуделя. Позади нее Тита тихо ругал жару:

– Какое пекло в конце сентября!

Не обращая на него внимания, Мария спустилась по трапу. На ней был костюм а-ля Dior: жакет с воротником-шалью, узкая длинная юбка и черно-белая соломенная шляпка. Она специально заказала этот наряд в Милане у мадам Бики – внучка Пуччини знала толк в том, как должна выглядеть настоящая примадонна. Мария прекрасно понимала, что приветствие американской прессы во время ее первой поездки в Нью-Йорк в статусе знаменитой на весь мир сопрано было не менее важным выступлением, чем оперный спектакль. Едва она начала спускаться по ступенькам трапа, на нее посыпались вопросы журналистов:

– Каково это – вернуться в Нью-Йорк, мадам Каллас?

– Я счастлива вернуться в родной город, – улыбнулась Мария.

Репортер в полосатом костюме подался вперед.

– Мадам Каллас, вы родились здесь, в Нью-Йорке, переехали в Грецию, когда вам было тринадцать, а сейчас живете в Италии. Это три разных языка. На каком языке вы думаете?

Примадонна склонила голову набок и немного помедлила с ответом.

– На каком языке я думаю? Хороший вопрос, но, боюсь, я не смогу на него ответить. Однако считаю я точно по-английски.

Репортеры одобрительно захихикали. Затем последовал шквал новых вопросов:

– Это правда, что вы настояли на том, чтобы ваш гонорар в Венской опере был выше, чем у дирижера Герберта фон Караяна?

– Мария, это правда, что вы едите на завтрак тартар, чтобы оставаться стройной?

– Как вы прокомментируете сообщение о том, что вы едете в Голливуд сниматься в роли Клеопатры?

Услышав о том, что хозяйка, возможно, собирается в Голливуд, пудель Той возмущенно залаял, но улыбка Марии не дрогнула. Поверх голов репортеров она заметила высокую фигуру Рудольфа Бинга, генерального директора Метрополитен-оперы.

– Джентльмены, позвольте, мадам Каллас ответит на ваши вопросы позже.

Его английский представлял собой смесь резких согласных уроженца Вены и более свободных гласных его приемной страны. Она протянула ему руку, и он медленно поцеловал ее, позируя фотографам.

– У меня для вас сюрприз, мадам Каллас.

Бинг отступил в сторону. За его спиной стоял мужчина со щегольскими усами в стиле Кларка Гейбла, одетый в кремовый льняной костюм. Это был отец Марии Джордж Каллас, бывший Калогеропулу.

– Папа! – воскликнула Мария и шагнула в его раскрытые объятия.

На краткий миг она почувствовала себя спокойно и комфортно. Затем их снова ослепили вспышки фотокамер.

– Мистер Каллас, каково это – быть отцом Марии Каллас?

– Она унаследовала свой голос от вас?

– Когда вы виделись в последний раз?

– Где ваша мать, мадам Каллас?

Бинг увел их к лимузину, припаркованному у здания аэропорта, и вскоре они уже ехали по Квинсу. Мария всю дорогу разговаривала по-английски с Бингом, по-итальянски – со своим мужем Титой Менегини, который почти не понимал по-английски, и по-гречески – с отцом. Она взглянула на Джорджа, сидевшего рядом с Титой. Хотя мужчины были почти ровесниками, отец выглядел моложе: он сохранил подтянутую фигуру и густую шевелюру. Жизнь отдельно от матери Марии явно шла ему на пользу.

Бинг хвастался тем, что желающих купить билеты оказалось вдвое больше, чем мест.

– И пресса проявляет небывалый интерес. Все хотят поместить твое фото на обложку, даже Time.

Мария поморщилась:

– Надеюсь, вы отказались, мистер Бинг. Если все билеты уже проданы, вам не нужна дополнительная реклама, а я бы предпочла не тратить время на журналистов. Они могут написать обо мне после того, как услышат мое выступление.

Эти слова шокировали Бинга.

– Приглашение сняться для Time – большая честь. Этот журнал продается в каждом газетном киоске страны, и никогда раньше на его обложке не появлялась оперная певица.

В устах директора театра это прозвучало так, словно она отказала ордену Почетного легиона.

– Вы действительно полагаете, – проговорила Мария, сосредоточенно глядя на Бинга, – что Time хочет сфотографировать меня на обложку, потому что я хорошо пою? Вы слышали, какие вопросы задавала пресса? Ни один не касался музыки.

Бинг и глазом не моргнул.

– Они хотят вас, потому что вы – величайшая оперная дива современности. Time предоставляет обложки только самым выдающимся людям. Там появлялись Альберт Швейцер, Сальвадор Дали и Элеонора Рузвельт.