Дэйзи Гудвин – Дива (страница 11)
Гирингелли вел светскую беседу об ужасных пробках в Милане и новом ресторане, который открылся напротив оперного театра. Когда Бруна принесла кофе, он решил перейти к делу:
– Вы не представляете, какой ажиотаж вызывает выступление Ла Скала на Эдинбургском фестивале. Обычно я бы дважды подумал, прежде чем везти всю труппу в Шотландию, но, когда мы объявили состав исполнителей, билеты были распроданы за считаные минуты.
Мария ничего не сказала, лишь посмотрела на него таким взглядом, который заставил бы съежиться человека помельче. Но Гирингелли был значительной личностью – хранителем знаменитого оперного театра, тем, кто спас его от послевоенного хаоса и вернул к блистательной жизни. Он невозмутимо продолжил:
– Труппа Ла Скала, несомненно, величайшая оперная труппа в мире, но она ничто без своей ярчайшей звезды – несравненной Марии Каллас.
Он простер руку, как будто стоял на сцене и клялся в вечной любви. Гирингелли – голубоглазому красавцу с серебристой гривой волос – нравилось прослушивать всех новых сопрано тет-а-тет. Однако Мария не входила в число соблазненных им девушек. Гирингелли говорил себе, что в те дни она была слишком грузной и не стоила его повышенного внимания, но правда заключалась в том, что Каллас всегда заставляла его немного нервничать.
Мария проигнорировала картинный жест.
– Антонио, если вы продаете билеты, на которых значится мое имя, следовало бы сначала убедиться, что я собираюсь выйти на сцену. Как, должно быть, вам уже сказал Тита, я беру паузу в выступлениях по совету врача. О моем приезде в Эдинбург не может быть и речи.
Гирингелли взглянул на Менегини, который действительно рассказал о рекомендации врача, но не исключил возможности того, что Марию можно будет убедить. «Как и всем женщинам, ей нравится сначала говорить “нет”. Ее нужно немного поуговаривать – она получает от этого удовольствие», – сказал Менегини и запросил абсурдно высокий гонорар.
Баттиста накрыл ладонью руку Марии.
–
Мария убрала руку.
– Мне все равно придется петь, Тита.
Гирингелли подался вперед.
– Я надеялся, что вы споете Амину в «Сомнамбуле». В Британии не было ни одной постановки этой оперы со времен ее премьеры в тысяча восемьсот тридцать первом году. Вы так много сделали для нашего репертуара, Мария, – возродили столько великих произведений. Вы не просто голос Ла Скала, вы – первопроходец. В будущем все сопрано станут преклоняться перед вами.
Гирингелли задумался, не зашел ли он слишком далеко с последним комментарием, – он еще не встречал ни одной певицы-конкурентки, которая не хотела бы выцарапать Марии глаза, – но она перестала испепелять его взглядом.
– Да, я сделала партию Амины своей визитной карточкой. Но даже сам Беллини вряд ли захотел бы, чтобы я пожертвовал голосом ради его оперы.
Произнеся слово «пожертвовала», Мария приложила руку к сердцу и опустила глаза.
– Конечно нет, но это ваша партия, и никто не может спеть ее лучше. Эдинбургская публика будет бесконечно благодарна за возможность послушать вас, – ответил Гирингелли.
Поистине, нет ничего лучше, чем петь перед публикой, изголодавшейся по опере. Зрители в Далласе или Мехико, не столь искушенные, как завсегдатаи Ла Скала, принимали ее с таким воодушевлением, что она никогда не жалела об этих выступлениях. Тита положил в кофе четыре ложки сахара и начал энергично размешивать.
– Ты выглядишь намного лучше, чем сразу по приезде сюда,
Гирингелли забарабанил пальцами по столу. Пришло время закругляться.
– Театр Ла Скала принял вас с распростертыми объятиями, Мария. Пора отплатить добром за добро.
Он пожалел об этих словах, едва они слетели с его губ. Появившаяся было мягкость улетучилась, Мария вновь яростно сверкнула глазами.
– Насколько я помню, вы мне отказали, когда я впервые приехала в Италию, и только после того, как я добилась успеха в театре Фениче, вы поняли, что совершили страшную ошибку. Да, я участвовала в нескольких великолепных постановках Ла Скала, но ни на минуту не воображайте, что моя карьера зависела от вашего покровительства, синьор Гирингелли. Я стала примадонной благодаря своему таланту и преданности делу. Вам я ничем не обязана.
Она со звоном поставила кофейную чашку и встала.
– Я пойду к себе, мне надо отдохнуть. До свидания.
Оба мужчины поднялись вслед за ней.
Заговорил Гирингелли:
– Да, вы совершенно правы. Вам не нужен был мой театр, чтобы стать величайшей певицей в мире, но, Мария, Ла Скала отчаянно нуждается в вас. Без вас нам придется отменить участие в Эдинбургском фестивале. Это обойдется нам в целое состояние, и в следующем году мы не осилим новую постановку. Я знаю, как сильно вы хотите спеть партию Анны Болейн. Мария, прошу вас… Нет, я умоляю вас передумать: если вы приедете в Эдинбург, театр Ла Скала будет вечно вам благодарен.
Мария слегка кивнула:
– Я вас отлично поняла. Я подумаю об этом.
Когда она вышла из комнаты, Менегини сказал:
– Антонио, я уверен, что она согласится. Особенно когда я сообщу ей о гонораре.
– Вы поистине ненасытны, Менегини.
Невысокий мужчина улыбнулся:
– Что ж, вы прекрасно понимаете, во что вам обойдется отказ моей жены.
Мария легла на кровать и закрыла глаза. Она знала, что в этот момент Тита обсуждает ее гонорар. Как только он упомянул о визите Гирингелли, она поняла, что именно муж подстроил эту встречу. Отказаться сейчас – значило подорвать репутацию Титы как менеджера. Да, она была в ярости оттого, что он не посоветовался с ней, но не хотела, чтобы весь мир утратил к нему доверие.
Вначале все шло так хорошо. Тита был на тридцать лет старше, и она с радостью доверила ему все дела. Он отказался от своего кирпичного завода и стал ее менеджером: выбирал ей работу, успокаивал ее страхи и поощрял браться за самые трудные партии. При их первой встрече он сказал, что она сможет стать величайшей в мире оперной дивой. В то время она весила около ста килограммов, а ноги были как стволы деревьев, но Баттиста никогда не сомневался, что из нее получится настоящая примадонна. В первый год брака она была очень счастлива: наконец-то нашелся тот, на кого можно положиться, тот, кто хотел для нее только самого лучшего. В качестве свадебного подарка он купил ей норковый палантин. Накинув его на обнаженные плечи и ощутив бархатистую мягкость, она впервые в жизни почувствовала, что о ней заботятся.
Тита не был ее первым любовником, но он был первым мужчиной, с которым она смогла расслабиться в постели. Он не был настойчив и не стремился доминировать – Марии была по душе его мягкость.
Тита никогда не обижался, если она уставала после выступления или хотела пораньше лечь спать. Они нечасто занимались сексом, а вскоре и вовсе перестали искать интимной близости. Но Мария была счастлива, что он спал рядом, пока она ночами перечитывала партитуры.
Когда-то ей казалось, что они могли бы создать настоящую семью. Но Баттиста с самого начала следил за тем, чтобы она не забеременела, а Мария не придавала этому значения. Она мечтала лишь об одном – петь в Ла Скала. Однажды она спросила Эльвиру, хотела ли та детей. Учительница посмотрела на нее как на сумасшедшую. «Я уже получила дар от Бога, – сказала она, указывая на горло. – Иметь еще и ребенка было бы жадностью».
Когда они купили виллу в Сирмионе, Мария поставила в саду качели для будущего малыша: его первые годы жизни должны были быть беззаботными – она хотела подарить ему настоящее детство, которого ее лишили. Но единственным человеком, садившимся на эти качели, была сама Мария, и то лишь во время фотосессий, когда репортеры хотели запечатлеть семейное счастье великой оперной дивы на «ее прелестной вилле на берегу озера Гарда». В интервью Мария заявляла, что была бы совершенно счастлива оставить карьеру певицы и посвятить себя готовке, уборке и уходу за детьми. «Я так хотела бы быть просто женой и матерью», – говорила она со слезами на глазах.
Журналисты, в основном мужчины, сочувственно кивали. Никто никогда не задавался вопросом, по крайней мере вслух, почему же она не бросила пение и не родила ребенка. Их вполне удовлетворяла легенда о том, что Мария Каллас пожертвовала личным счастьем ради служения искусству – стала девой-весталкой в храме Оперы. И если какой-нибудь бестактный репортер (обычно женщина, и чаще всего американка), спрашивал, не планирует ли она детей, Мария опускала глаза и говорила о лечении бесплодия.
Однако в последнее время она смотрела на женщин с младенцами из окна лимузина или самолета и задавалась вопросом, станет ли и она когда-нибудь матерью. Но потом Мария вспоминала о спящем рядом Баттисте – в сеточке для волос, удерживающей остатки поредевшей шевелюры, – и отгоняла эту мысль. Муж никогда не заговаривал о детях: он был слишком занят составлением ее рабочего расписания.
Чтобы поднять настроение, она решила купить колье с бриллиантами и изумрудами, которое Ален показал ей в ювелирном магазине рядом с Ла Скала. Он предложил ей вплести его в прическу, отправляясь на бал Эльзы. Когда за ужином она упомянула о колье, Тита неожиданно согласился.