Дэйв Мастейн – Мастейн. Автобиография иконы хеви-метала (страница 41)
– Чувак, если ты уйдешь сегодня вечером, ты плюнешь на мои средства к существованию, – сказал я. – А если ты так сделаешь, тебе придется заплатить.
И потом он послал меня на хер, после чего у меня случилось временное помутнение рассудка. Используя прием в боевых искусствах, известный как «Орлиный коготь», я схватил его за глотку, блокируя большим пальцем левой руки его дыхательное горло и заведя правую руку, согнутую в локте. К тому времени я практически ничего не соображал. Через секунду я был готов раздробить гортань Ника и набить ему ебальник. К счастью, в нашем распоряжении был телохранитель по имени Джордж, довольно грозный парень. Бывший «Зеленый берет», Джордж мгновенно среагировал, схватив меня сзади и не давая двигаться, пока я не успокоился. Остаток вечера мы пытались залечить задетые эго и прийти к примирению. В конце концов, вопрос был решен, и следующим вечером мы отыграли с Metallica и Diamond Head. Но все произошло не так, как мне бы хотелось.
Очевидно, это было важное событие – появиться в одной программе с бывшими коллегами. Но я был решительно настроен вести себя спокойно; не хотел никому позволить видеть, как я отступаю, выглядеть слишком энергичным или, не дай бог, испытывающим благоговение перед знаменитостями. Как только я увидел Джеймса, мне жуть как захотелось с ним поговорить, как со старым другом. К сожалению, у милых ребят из Metallica было извращенное чувство юмора. Они пригласили меня к себе в гримерную, где стояла большая тарелка порошка, похожего на кокаин – она притягивала к себе и манила. Я был очень разочарован их выходкой. Все знали, что я пытался вести трезвый образ жизни, и складывалось ощущение, будто они пали еще ниже, оставив тарелку белого порошка в своей гримерной, чтобы подразнить меня или посмеяться надо мной. И в очередной раз я убедился, что Metallica не могут ошибиться, а Megadeth, по мнению многих, живет ради тусовок и развлечений.
Мы были фактически сломленной группой. Все теперь заключалось в деньгах, наркотиках, власти и надменности. Музыка и дух товарищества больше не имели значения. В нашей группе было достаточно проблем и неприятностей, но это должен был стать одним из тех моментов, когда всем бы хотелось сказать: «Да, черт возьми! Мы играем с Diamond Head и Metallica!». А вместо этого мы сказали: «Если я хочу выпить пива, я, блядь, пойду и выпью его!» Как будто это имело значение. Я посмотрел на Ника и увидел человека, готового просрать абсолютно все ради бутылки «Хайнекена».
На самом же деле я ничем от него не отличался. Только теперь был одним из тех невыносимых, недавно принявших трезвый образ жизни пьяниц, которых презирает большинство людей. Черт, да пару месяцев назад я и сам был бы себе противен.
Мы прокатились по Европе, вернулись в Штаты, а затем снова поехали на гастроли, на этот раз – на разогреве у Aerosmith, и турне 1993 года должно было называться «Великий тур трезвости». Все знали, что парни из Aerosmith наконец взялись за голову, многие годы ведя образ жизни развратных рок-н-ролльщиков. Боб Тиммонс был с ними в этом туре и, видимо, помогал группе снова не слететь с катушек.
Не могу сказать, что вернулся с этого тура с большим восхищением или уважением к Aerosmith. Безусловно, они были профи, и мне всегда нравились некоторые их песни, но меня удивило их отношение к нам. Да, мы ожидали, что в полдень перед концертом они дадут нам возможность провести достойную отстройку звука; разумное количество времени (минимум один час) на установку аппаратуры; место, где мы можем на сцене вывесить свой задник. Ну, несколько дней не получая того, чего мы ожидали, – что якобы предусмотрено в договоре, – я разозлился. И стал вести себя наигранно. Однажды вечером в Далласе, когда во время нашего исполнения один из фанатов швырнул на сцену футболку Aerosmith, я высморкался в нее и швырнул обратно в толпу. После концерта я давал интервью для радио.
– Дэйв, в Техасе любят Megadeth, – говорил ведущий. – Почему вы не играете подольше?
Я рассмеялся.
– Мы бы с радостью, но парни из Aerosmith не вечны. И им надо успеть выступить.
Я подумал, это забавно. Видимо, Джо Перри и Стивен Тайлер не разделили моего мнения. Они услышали интервью, пока ехали на своем лимузине на концерт. На следующий день я обедал в Taco Bell, как вдруг ко мне подошел наш менеджер и сказал:
– Дэйв, просто хочу довести до твоего сведения, что мы сегодня летим домой. Нас вышвырнули с тура.
Я чуть не подавился чалупой[45].
– Что? Ты прикалываешься?
– Нет. Извини.
Я не стал спрашивать объяснения. Вместо этого мне почему-то захотелось узнать, кто нас заменит.
– Jackyl, – ответил он.
Вот те на! Мультиплатиновую группу на гребне популярности, с хитовой пластинкой… заменяют на дрянной третьесортный гибрид хеви-метала и южного рока.
Хотелось рассмеяться над всем этим безумием.
Только было не до смеха…
14. Эвтаназия юности
Мне нравилась пустыня в Аризоне. Она была безжизненной и огромной, ежедневно напоминая о том, что где-то там существует космический план, в котором я играю лишь незначительную, почти незаметную роль. Глобально мыслил, так сказать. И конечно же, Аризона была бесконечно далеко от Лос-Анджелеса, и Голливуда, и токсичных газов славы. И даже несмотря на то, что меня выписали из «Медоуз» и дали (временное) медицинское заключение: «полностью здоров», мы с Пэм решили, что Финикс будет нашим новым домом. Мы хотели там жить и работать. Для осуществления этот плана Дэвид Эллефсон и Марти Фридман также переехали в Аризону, чтобы мы смогли более эффективно работать над следующей пластинкой Megadeth,
Единственным, кто отказался переезжать, был Ник Менза.
Я не верю, что Ника обидели мои попытки оставаться трезвым, или он был менее предан группе. Хоть Ник, скорее, боролся со своими демонами, все, что касалось Megadeth, стало несколько скучным. Чем круче мы становились, тем больше собачились. Спорили в основном по поводу творческих и финансовых вопросов: в каком духе писать песни, кто будет их писать, и сколько денег будет получать каждый участник. Чтобы решить эти проблемы, а также справиться с личностными конфликтами, почти каждую неделю мы устраивали групповые собрания. Это было мучительно больно; моя роль заключалась в том, чтобы сидеть в углу и от каждого из них слушать, какой я надменный, эгоистичный и бесчувственный мудак.
Доходы от сочинения песен стали бесконечным источником конфликтов. В начале карьеры все было просто: если ты писал песню, доход был твой. Вот и все. А потом началось нытье:
Поэтому мы выбрали новую и постоянно меняющуюся бизнес-модель, согласно которой делили денежный пирог на мелкие кусочки. Вот как было в самом начале. Если ты писал музыку, то получал 50 процентов. Если писал тексты, то получал 50 процентов. Если писал и музыку, и слова – получал 100 процентов от авторского гонорара. Если писал текст и делал вклад в музыку, то получал 75 процентов от авторского гонорара; человек, с которым ты сочинил музыку, получал 25 процентов. Если ты ничего не сочинил – музыкант, играющий в студии и ездивший на гастроли – ну, ни о каком авторском гонораре речи не было. Ты получал очень высокую зарплату и довольствовался живыми выступлениями. И на пике карьеры Megadeth это были приличные деньги, особенно когда шли еще и деньги за спонсорство и доходы с мерча. Нам грех было жаловаться на жизнь.
Вот и вся формула. Ничего сложного. К сожалению, каждый раз, когда в отчете за авторские права в конце добавлялся ноль, соответственно, зависть и ревность усиливалась, вызывая дальнейшее вмешательство и изменение бухгалтерского учета. Если один человек писал текст песни, у всех остальных будет возможность добавить или изменить пару строчек, фактически разделив текст на три или четыре части. То же самое касалось и музыки. Голова шла кругом.
– А кто-нибудь из вас, ребята, может написать хоть одну чертову песню самостоятельно? – спрашивал я.
Поворотный момент произошел, когда мы гастролировали в поддержку альбома
– Знаешь что? – начинал Ник. – Я считаю, у нас должен быть налог на сотрудничество.
– Чего у нас должно быть? – Я понятия не имел, о чем он говорит, хотя мне не понравилось, как это звучит.
– Ну, знаешь – система, где каждый получает деньги за то, что мы пишем музыку, – лицо Ника озарила улыбка. Он собирался сказать нечто важное, чтобы довести до меня свою точку зрения. Это как Кенни Джи[46]. Он говорит, что не может сочинять, если рядом нет группы, и она ему не помогает.