Дэйв Дункан – Кривой Домишко (страница 23)
Сейчас он боялся больше, чем в Квагмарше. Тогда его кровь кипела от ненависти к Траску, так что времени на отчаяние не было. Кроме того, Траск был дубиной. А Оуэн оказался до странности умен. Никто не обводил вокруг пальца Оуэна Смейли.
Снова шепот.
— В этой дыре есть решетка.
— Я знаю.
— Если я справлюсь с ней — смогу передать тебе меч. Хочешь?
Хочу?
— Да, прошу.
Дададдадаадда... С Ловкостью в руке он взял бы на себя Барсука и Эйлера. Он мог часами удерживать дверь против двоих людей. Это изменило бы все. Им придется выкуривать его отсюда. Люди Мервина придут на рассвете... Он старался не хихикать.
— Минуточку, — прошептала Изумруд. — Я попробую камень.
— Подожди! Пойду, устрою шум.
— Правильно, — согласилась Изумруд.
Доблестный поспешил к двери. Снаружи все еще доносились слабые голоса. Вероятно, трое. Солдаты были наемниками и совсем не обязательно верили в идеалы своего предводителя. Мальчик стукнул по доскам.
— Предатели! — закричал он. — За это вы лишитесь головы. Все вы. Я офицер Короны. Выпустите меня, и я сделаю так, чтобы вы получили королевское помилование!
И снова стук, гром, крик... Все его усилия были напрасны. Оуэн подбирал стражей с обычной для него тщательностью.
В конце концов узник решил, что дал Изумруд достаточно времени. Если девушке так и не удалось открыть отверстие, значит и не удастся. Он вернулся к стене.
— Из?
— Готово, — сказала она. — Держи.
Слабый скрежет... а затем появился кончик Ловкости. Юноша протянул руку и крепко ухватившись за сталь, потянул на себя... Клак! Рапира остановилась. Сердце Доблестного ушло в пятки. Он почувствовал, как Изумруд освободила лезвие, повернула его и попробовала еще раз... Однако он мог представить себе узкую шахту и широкое навершие Доблести, а потому знал, что ничего не выйдет. Он понял бы это раньше, если бы нашел время подумать. Через мгновение клинок исчез.
— Варт? — прошептала Изумруд. — Ничего не выйдет.
— Не выйдет, — он должен постараться мыслить ясно. Айронхолл учил, что храбрость — не простое отсутствие страха. Храбрость — это бояться, но все же выполнять свой долг. Чем сильнее ты боишься, тем ты храбрее. Нет ничего постыдного в отсутствии желания умирать. Великая честь умереть, если так нужно. — Хорошая попытка. Спасибо. Ты многое слышала из того, что сказал Барсук?
— Думаю, все.
— Отлично. Тогда мне не нужно объяснять. Я очень благодарен тебе за то, что ты пришла, но сейчас тебе действительно стоит уходить! Прошу? Обещаешь? Не нужно больше геройства. Очень важно, чтобы ты благополучно вернулась назад, чтобы рассказать о произошедшем. Это ужасное колдовство! Так что прошу, уходи.
Вероятно, его не упомянут в Литании Героев, но Ловкости было бы неплохо оказаться на Небосводе Мечей.
Глава двадцать первая
Лица из прошлого
Выйдя из тюрьмы, Барсук и Эйлер молча двинулись в резиденцию. Они не делились друг с другом своими мыслями. Без меча Барсук чувствовал себя неуклюжим. Он ненавидел одеяние глупых магов, которое вынудил его нацепить Оуэн. Так Барсук должен был не выделяться, дабы не вызывать лишних вопросов. Это говорило о том, что либо не всем в Зеве можно было доверять, либо напоминало, что Оуэн никогда и никому не доверял полностью.
Войдя в освещенный свечами вход, они первым делом натолкнулись на самого Оуэна. Разумеется, он поджидал их. И разумеется, в чем-то подозревал. И конечно же он стоял так, чтобы капюшон скрывал лицо.
— Ну? — спросил он.
— Ничего, — сказал Барсук.
Единственной причиной, по которой Оуэн позволил Барсуку поговорить с Вартом, была попытка выяснить, не прячет ли парень туза в рукаве. Напугай человека достаточно, и он, быть может, раскроет перед тобою свои секреты. Было неслыханно, чтобы кандидатов забирали из Айронхолла до их связывания, а потому Оуэн, конечно же, подозревал, что Варт был не полностью честен. Он вообще не мог себе представить, что кто-то честен совершенно. Брат был убежден, что малыш был лишь приманкой на крючке, и Старые Клинки рыщут вокруг, выжидая время, чтобы нанести удар.
— Я все еще желаю знать, почему Змей прислал мальчишку!
Барсук застонал.
— Только по причинам, озвученным мною ранее — Старые Клинки с ног сбились, а этот поход в Смейли был выстрелом вслепую. Они послали мальчика, потому что он не привлек бы к себе внимания. Варт не может столько врать. Змей, конечно, может. Но ребенок до слез напуган. Если бы он знал хоть что-то о предстоящем спасении — сказал бы нам.
Беспокойный взгляд Оуэна метнулся к Эйлеру.
— Я согласен, — ответил одноглазый мужчина. — Он не попытался подкупить меня, как я ожидал. Но уверен, он просто не подумал об этом. Он, разумеется, злорадствовал, словно мы попали в ловушку.
— Он может и не знать о ловушке.
— Приор, — терпеливо начал Эйлер. — Я действительно не думаю, что здесь есть какая-нибудь ловушка.
Колдун надулся.
— Ну хорошо. Еще полчаса или около того. До тех пор оставайся здесь, — сказал он Барсуку и пошел прочь.
Не глядя на Эйлера, Барсук направился к лестнице. От его шагов ступени заскрипели — те же самые, что скрипели еще тогда, когда он был ребенком. Третья. Восьмая. Двенадцатая... Получаса хватит, чтобы выполнить задуманное. Его кости ныли от недостатка сна, но не по этому он ощущал себя таким несчастным.
Он не стал бы говорить о Варте, как о близком друге. Да и вообще, как о друге. У него не было друзей. Но ребенок составлял ему забавную компанию, к тому же не был неженкой, как некоторые из учеников Айронхолла. Он зарабатывал на жизнь, будучи помощником менестреля прежде, чем многие из них прибыли в школу. Временами он был засранцем, но смерти он не заслуживал. По крайней мере теперь, когда Оуэн отказался от своих жутких намерений, смерть эта будет быстрой.
Высоко подняв фонарь, Барсук шагнул на вторую лестницу. Очень узкую.
Любым способом убить Амброза. Ни совершить это убив другого — тем более, ребенка — казалось совершенно несправедливым! Не то, чтобы Барсук собирался настаивать на спасении Варта, чтобы тот мог совершить свой самоубийственный план. Так или иначе, Варт должен умереть. Сейчас он слишком много знал. И эта мысль не радовала. Для Оуэна все замечательно. Он был солдатом и уже убивал раньше.
Лестница привела Барсука к узкому тесному пространству под самым гребнем крыши. Низкие двери вели на чердак, где в старые времена спали слуги. Но теперь в Зеве не было слуг, а новенькие занимали старые домики полевых рабочих. Эти уголки под крышами становились не только убогими спальными местами, но и убежищем для миллиардов пауков, местом для склада всякого барахла и площадкой для игр маленьких мальчиков в дождливые дни.
Дойдя до нужного места, Барсук сломал ноготь, отодвигая панель. Здесь ничего не двигали с тех пор, как последний Смейли был изгнан из своего дома. Не прошло и часа, как они, предупрежденные о том, что шериф уже в пути, спрятали свои драгоценности на этих чердаках. Хотя, конечно, здесь не было ничего, представляющего реальную ценность. Золотые тарелки и серебряные подсвечники остались на виду. Не найдя желаемой добычи люди короля наверняка прибегли бы к пыткам. Здесь же лежали лишь сентиментальные сокровища, вроде тех картин, к которым пришел Барсук. Они были сложены точно так, как во время их ухода. Никто не был менее сентиментален, чем Оуэн.
Но то, что Барсук оставил сверху, все еще было там. Потому что он никогда не рассказывал об этом, ни Оуэну, ни даже Энвин. Меч, рог и кинжал — личные сокровища, которые Кери положил в дупле. Рог и меч были обычными. Но кинжал — особенным.
Утверждения Кери, что он полноправный Принц Нифийский опирались на хлипкую байку, пьяную болтовню полубезумного деда. И не жуткого дедушки Гвина. Притязание на трон пришло именно от Энвин, потомка незаконнорожденной дочери короля, которую позабыли историки. Быть может, её придумали через много лет после её предполагаемой смерти. Никто не возлагал больших надежд на этого сомнительного предка, но она была необходима, и патриоты приняли её. Один из этих сторонников подарил Кери древний кинжал с эмблемой королевского дома Нифии — зеленым драконом, выполненным из золота и нефрита. Кери носил его до последнего вечера. До тех пор, пока не растерял гордость и последние надежды. Когда отправился выкупать мать и братьев. Это была прекрасная вещь. Слишком ценная, чтобы её потерять. Она должна быть у Оуэна. Ибо теперь уже он претендовал на звание Принца Нифийского. Барсук отложил кинжал, чтобы забрать его с собой.
Подняв верхний портрет, он долго держал перед ним мерцающий фонарь. Мыши почти не обращали на него внимания. Картина не расползлась и не потрескалась. Поскольку Эдрид предпочитал работать на деревянных дощечках, портреты были маленькие. На них были изображены головы по шею, к тому же не совсем в натуральную величину. Первым был сам художник, чьи глаза пристально смотрели в зеркало, которое он использовал. Он был молод! Конечно, Эдрид не мог быть старше, чем теперь был Барсук. Это оказалось неприятным сюрпризом. Он прислонил дощечку к стене и потянулся к следующей, не в силах вспомнить, в каком порядке расставил их двенадцать лет назад.
Вторым был сам Беван, ухмыляющийся маленький чертенок со своим серебристым локоном на лбу. Не стоит задерживаться на этом.