Дейрдре Салливан – Чернила под кожей (страница 21)

Процесс нелегкий. Разделения. Есть что-то в этом слове неприятное. Все делается в кабинете скальпелем. Избегая артерии и вены, режут чисто. Прижигают после. Но есть альтернативный способ.

Ливия подвела глаза и накрасилась ярко-зелеными тенями. Так она похожа на привлекательную ведьму. Мы разговариваем о собаках, которых заведем, когда у нас появятся дома и жизнь и мы не будем больше работать в грязном гастрономе.

Уходя, хватаю старые журналы из подсобки. Бабушка журналы любит, но покупает редко, потому что они «излишество». Пускай считает, что наша жизнь теперь полна излишеств. Что карма, если она реальна, позаботилась о нас.

Можно сделать это самому, но нужно смелым быть, не глупым и не импульсивным.

С перчатками довольно трудно доставать монетки из карманов или печатать в телефоне. Две пары легинсов и вся моя одежда означают, что, добираясь до центра города, я вся потею. Проходя по главной улице, вижу троих с татуировками. Женщина с рисунком бабочки, присевшей ей на грудь, мужчина со звездой на костяшке указательного пальца и старик с этническим узором на запястье. Я недоумеваю. Старик совсем не выглядит этническим. Это символ человека, каким он был, или у него в квартире полно реликвий древних племен? Прекрасные языческие вещи, которые принадлежат тому, что у него в душе. Интересно, задумывается ли он об этом так же глубоко? Над своей первой татуировкой я бы размышляла долго. Я хочу что-то особенное. Важное.

Так Шейла думает о сексе. Она хочет влюбиться. Это важно.

С друзьями в школе я особо не разговариваю о татуировках. Держу такие вещи при себе. Если рассказывать другим о своих надеждах, они узнают, когда ты не добьешься цели. Твое разочарование отразится в их глазах обратно на тебя и станет тяжелее. Вот, допустим, ты хочешь получить пятерку на контрольной и всем рассказываешь, как много занимаешься и учишь, а тебе ставят четыре. Четыре — это не провал. Но ощущения совсем другие. Потому что ты всем разболтал, и теперь все знают. Имеет смысл? В моем мозгу — имеет, но у меня в мозгу все завернулось, как круассан. Большинство готовой выпечки, что мы разогреваем по утрам, как-то да завернуто. Они красивые. Кто-нибудь делает тату с пирожными? Пекари, возможно. Или кондитеры.

Когда залечится, возьми крепкую нейлоновую нить, продень ее сквозь дырку, мягко рассекая пополам, и завяжи. Затягивай покрепче каждый день.

Пока сижу в кафешке и жду приезда Джоан, удаляю номера Тома из телефона. Помимо сотового у меня был его домашний — он звонил с него всего лишь раз, в начале наших отношений. Вокруг спокойно, я заказала чай и булочку. Здесь миленько. Все розовое. Множество салфеток. Вчера во время стирки нашла в карманах мамы немного денег и реквизировала их в связи с необходимостью. Насколько жалко я буду выглядеть, если не смогу себе позволить чай и булочку? Большинство людей себе позволить могут. И я могу обычно, но я не работала эту неделю, кроме того дня, так что я без денег. Надеюсь, ситуация улучшится.

Мускулы ломаются как кости, но это требует усилий.

Мне нужно нянькой стать, как Джоан. Это легко, если детей не больше двух. Я иногда сидела с детьми Марка, Лиамом и Сьюзан. Они жили по соседству. Я детей особо не люблю, но этих я любила. Мы смотрели мультики или пекли пирожные, я иногда оставалась ночевать. Эти ночи были самыми прекрасными, потому что я чувствовала себя спокойно вдалеке от напряжения в семье. Когда отца не было дома, мама любила о нем поныть. О том, как она устала это терпеть, спрашивала, что я считаю, чтобы потом использовать мои слова против него. Не специально.

Добавляю в чашку молоко. Чай становится нежно-коричневым и непрозрачным. От суспензии к раствору, как говорила учительница химии. Или нет. Не уверена, что разбираю правильно ее слова. Булочка слишком сухая и мучнистая. Намазываю на нее весь джем и масло, что мне дали, и жду. Достаю из сумки тетрадь и карандаш. Рисую чашку и украшаю ее звездочками и плющом с цветами. Под блюдцем делаю надпись: «Узрите великую космическую чашку».

Наверно, у суккубов раздвоенные языки. Они худшие из демонов, неистово прекрасные.

Пирожные здесь красивее, чем булочки: они украшены конфетками, как в детстве. Мармелад, желе, шербет, даже карамельки. Вкусно. В булочке даже изюм сухой. Не знаю, сколько она тут пролежала, но на вкус она такая же противная, что выпечка у нас, уже готовая и полная вещей, которые не дают ей испортиться так быстро.

Наверняка они шагают на тонких ножках, ломающихся от дуновенья ветра. Талия с ладонь и прочее.

В тетради рисую пирожное с черепами вместо украшений. Глазурь была бы розовой, если бы я захватила карандаши. Но даже так неплохо. Черепа уравновешивают милоту. Интересно, понравится кому-нибудь крутое пирожное? Байкеру-пекарю, наверно. Жадному пирату?

Своим любовникам они не показываются сразу, а ждут момента, когда те клюнут на крючок. Потом раскрывают губы и высасывают жизнь.

По ощущениям, людей немного, но к тому моменту, как приходит Джоан, все столы оказываются заняты. Джоан вся покрасневшая и в джинсах. Она из тех людей, которые всегда спешат, всегда бегут делать что-то суперважное. Джоан передает мне мою домашку в цветной папке. Разрешает оставить папку, что очень мило. Я благодарю ее и пролистываю задания. Что-то норм, а что-то просто невозможно. Думаю, что смогу вернуться в школу в понедельник, хотя я еще не до конца поправилась.

Джоан говорит, что я выгляжу ужасно.

Я поднимаю взгляд.

— Но ты всегда довольно бледная.

Хм… Не думала, что занимаю место в чьих-то мыслях. Что кто-то замечает цвет моего лица, мою бледность или ее отсутствие. Меня это слегка тревожит.

Резать язык напополам не стоит. Если только ты не изучал вопрос. чтобы сделать правильно, нужно много знать.

У Джоан этим утром были математика и география. После обеда будут бухгалтерский учет, биология, потом французский. Она хочет стать доктором, поэтому ей нужно хорошо учиться. У нее, как и у меня, в этом году жизни считай нет, но, по крайней мере, она не чувствует себя эмоционально уничтоженной после долгих издевательств в детстве. Джоан хочет посмотреть мои рисунки, и я разрешаю, как будто мне неважно. Я не могу заплатить за ее еду. Она делает мне услугу, но я не могу.

Ей нравятся рисунки. Она сделала бы татуировку с пироженкой, если была бы посмелее.

— Я хочу футболку или платье. В стиле пятидесятых, с таким принтом. Но не татуировку.

Я улыбаюсь:

— Она, конечно, милая, но на теле будет навсегда. Татуировка должна иметь значение. А не просто быть крутой.

Она стирает капельку дождя с щеки. Я киваю, мы листаем мою тетрадь и пытаемся решить, кто выберет какой рисунок и почему. Это жутко весело. Она устала от своей подруги Кэлли, которая не перестает болтать о знакомых мальчиках. Они друзья, но Кэлли постоянно рассказывает, как весело ей было, но никогда не приглашает Джоан потусить. Меня бы это тоже злило, если бы у меня были друзья, а так я просто рада, что есть с кем поговорить, пока я ем.

Джоан говорит:

— Я не хочу быть параноиком или приставучей. Но хочу ей показать. Делать что-то вместе, веселиться. Как рок-звезды.

На последнем слове она трясет пальцами, словно колдуя. Волосы заплетены в косу, на вид ей лет двенадцать.

Говорит:

— Хочу быть больше похожей на тебя. Бледной и таинственной.

(И снова этот жест. Наверное, ее привычка.)

Напоминаю ей о вчерашнем нервном сообщении про кошку, в котором не было таинственности. Джоан спрашивает про кошку. Я его (или ее?) с тех пор не видела и как-то расстроилась, что кот не стал внезапно моим питомцем. Как будто он проверял меня и я не подошла.

Джоан говорит:

— Так с кошками всегда. Череда проверок, большинство из них провалишь, но когда пройдешь, все делается по-настоящему особенным.

Герцогиню ей подарили на двенадцатилетие, в день, когда умер ее отец. Два этих события никак не связаны, но, как мне кажется, от этого кошка стала более особенной. Джоан ее очень любит. Наверно, если она когда-нибудь решится на татуировку, это будет рисунок Герцогини. В рюшечках, для шарма.

Ей пора идти. Я оставляю деньги за еду и ухожу домой.

Язык нам нужен для разговоров, для еды, а если что-то пойдет не так? Ранам нужно заживать. нельзя их беспокоить.

Дома уже слегка бардак. Мама бросила свое пальто, и шарф, и сумку в коридоре на пол. Она на кухне допивает кофе и выглядит довольно мрачно. Усталое лицо, морщины вокруг рта и глаз, светлые волосы как яркий свет.

Спрашивает:

— Что ты сказала Саймону по телефону?

Говорю, что просто ее искала. Она встает, вытягивает шею. Ко мне подходит, лицом к лицу. Я вижу сухую кожу, жирную кожу, черные точки. Их несколько прямо между глаз.

— Саймон мой, — говорит она. — Он мой. Поэтому оставь его в покое. Не надо твоих фокусов. Не в этот раз.

Но выглядит пугающе и беспощадно. Как сцена в фильме ужасов, от которой хочется закрыть глаза.

Мне требуется секунда, чтобы осознать ее слова. Они бьют меня, словно кулак в лицо. Внутри меня закипает ярость, как кровь поднимается в шприце, вся моя ненависть выливается наружу.

Я говорю ей: «Заткнись, стерва» — и швыряю тарелку на пол. Потом еще одну. Потом еще. Кричу, что он меня насиловал, а она молчала. Что она плохая мать и жертва. Я не позволю себя запугивать. Тарелки вдребезги, но мне все равно — она даже не заметила все мои старания по уборке дома, чтобы бабушка и дядя Марк не поняли, как ужасно мы живем без папы.