Дея Нира – Эржебет (страница 4)

Старая нянька покачала головой и вздохнула.

– Ты была в беспамятстве четыре дня. Ой, как напугала нас! Зора ухаживала за тобой, от постели не отходила. Совсем из сил выбилась, пошла прилечь. Так что пока я за тобой присматриваю. Как ты себя чувствуешь сейчас, дитятко?

Эржебет напрягла память. Судя по всему никто не знал, что она покидала замок. Она помнила, что бежала по подземному ходу, ощущала холодное дуновение на лице, шорох травы. А потом… все тонуло в непроглядном тумане и отблесках пылающего костра. Тревога стиснула сердце: почему-то из головы улетучилось почти все, что случилось в дремучем лесу, но она постаралась вернуть себе самообладание и ответила, что ее ничего не беспокоит.

– Замечательно! – няня снова заулыбалась. – Ты ведь не забыла, что в следующем месяце прибывает твой жених с матерью? Родители твои места себе не находят от беспокойства. Велели в церкви молиться о твоем здоровье. Как же не вовремя проявилась эта хворь!

Эржебет вспомнила о предстоящей помолвке, но теперь она почему-то перестала занимать ее так, как раньше. Ей постоянно твердили о долге перед родом, который она обязана исполнить. Интересы семьи – превыше всего. Об этом трудно забыть. А если забудешь, тебе обязательно напомнят.

Эржебет попыталась вообразить себе лицо жениха, свою будущую брачную жизнь, но мысли отступали прочь. Их теснили странные, туманные образы, которые поселились у нее в голове.

Что же там было посреди мрачного леса? И как так вышло, что прошло уже несколько дней после ее ночного побега? Еще и некстати эта болезнь… С чего бы?

Знахарка Зора придирчиво осмотрела ее и напоила резко пахнущим отваром с привкусом горечи. Эржебет не сопротивлялась. Ей нравилась эта седая старуха с яркими серыми глазами. От нее пахло травами и золой, а иногда палинкой или кислым вином. Каморка, в которой та обитала, была увешана сухими травами и уставлена пузырьками с непонятными настойками.

Зора всегда сердилась, если дети пытались забраться туда. Только она знала, сколько капель зелья нужно добавить в воду, чтобы прогнать застарелый кашель или печеночные колики. Каплей больше – и у человека никогда ничего не заболит, ведь мертвецу неведомы страдания и боль.

И после этого происшествия знахарка посматривала на Эржебет пристально, будто заподозрила неладное. Но все же отчего-то молчала. Порой девочке казалось, что та глядит на нее с пониманием, а на узких сухих губах мелькает кривая ухмылка. Будто у них появился общий секрет, о котором не нужно говорить вслух.

Мать и отец были теперь особенно заняты перед приездом гостей. Замок поспешно приводили в порядок. Нужно было вымыть окна, проветрить комнаты для гостей, вытряхнуть пыль из тяжелых балдахинов и расшитых покрывал. Слуги суетливо сновали взад-вперед, натыкаясь на скучающих детей, старавшихся себя как-то занять.

Нянька, измотавшись, то и дело ругалась на чем свет стоит, если дети разбегались по замку и прятались в самых дальних переходах и залах, и ей приходилось долго разыскивать их, пока они не выпрыгивали со звонкими воплями, доводя ее до сердечного приступа.

В один из таких дней Иштван и Эржебет одновременно увидели черного котенка. Он неподвижно сидел на крепостной стене, сверкая ярко-зелеными глазами. Черная, как смоль, шерстка была гладкой и блестящей – совсем не похожей на шкуры тощих и облезлых котов, обитавших во дворе замка.

– Будет мой! – заявил брат, бросаясь вперед, но Эржебет поняла, что ни за что не уступит. Они вцепились друг в друга, отчаянно отбиваясь руками и ногами. Иштван был старше и крепче, но в этот миг в маленькой девочке пробудилась какая-то новая сила, которая потрясла ее саму.

Из ее горла вырвался нечеловеческий, почти звериный рык, когда она вонзила ногти в лицо брата. Кровь так и забурлила, горячим потоком омыла тело изнутри, взор заволокло непроглядным туманом. Крики Иштвана доносились сквозь этот туман, пока Эржебет погружала пальцы в чужую плоть, рвала ногтями кожу, била кулаками вслепую, словно от этого зависела ее собственная жизнь.

– Прекрати, прекрати…

Истошные крики переросли в жалобное поскуливание. Эржебет внезапно пришла в себя, оглянулась, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Старший брат отползал от нее на дрожащих руках, глядя со страхом и недоверием. Он не понимал, откуда в этой маленькой девочке взялась такая ярость – сокрушительная и беспощадная.

Эржебет утерла лицо, размазывая кровь по щекам. Она не чувствовала боли. Ее горящий взгляд устремился на черного котенка, который словно ждал окончания жестокой схватки, и теперь, лениво потянувшись, спрыгнул со стены и направился к девочке. Она наклонилась, подхватила котенка и провела ладонью по лоснящейся шерсти. Точно дорогой шелк! Разбитые губы озарила улыбка.

Ох и досталось ей и Иштвану от матери! Если разбитое лицо брата не вызвало бы недоуменных взоров, то ей – будущей невесте – совершенно не пристало показываться на людях в таком виде. У семейства Надашди не должно закрасться и тени сомнения в добродетели Эржебет, в ее способности смиряться перед старшими или мужчинами.

– Но я всего лишь отстаивала свое, – твердила девочка под тяжелыми взглядами родителей. – Я первая нашла котенка. Он принадлежит мне.

– Девице твоего положения не пристало драться, – возмущенно и строго проговорила Анна Батори, а отец одобряюще кивнул. – Ты не какая-нибудь крестьянская девка! Зачем я обучала тебя манерам и умению вести разговор? Запомни, что слово порой ранит сильнее плети. Ты должна учиться сдерживать себя с теми, кто равен тебе по положению, не говоря о других, кто стоит над тобой. А если бы перед тобой оказался сын короля? Ты знаешь, чем бы это все закончилось?

Эржебет пожала плечами. Ей некогда было вести дипломатические беседы. Все случилось так быстро, а горячая кровь, закипевшая в ней, велела броситься вперед и вцепиться в брата. Она никому не призналась, но ей понравилось бить его. То, каким он сперва был наглым и надменным, оттолкнув ее, а потом – как отползал, умоляя не трогать. И хотя лицо Эржебет покрыли синяки и ссадины, она едва сдерживала улыбку. Она ощутила притягательность власти и силы. Это открытие будоражило кровь. Разбитые губы еще болели – старая Зора ежедневно прикладывала к ним травяные примочки.

Несмотря на то, что отец хмурился, Эржебет видела в его глазах молчаливую поддержку. Стало быть, он все же гордился дочерью, гордился тем, что она презрела страх.

Но вслух Дьердь Батори сказал:

– Дитя, послушай-ка свою мать и меня. Мы надеемся, что это был последний раз, когда ты позволила себе подобное. Ты должна предстать перед женихом очаровательной и женственной, но никак не грубой и воинственной. Мужчинам по нраву добросердечные и ласковые женщины. Понимаешь?

– Да, отец, – Эржебет склонила голову. – Я сделаю все, чтобы понравиться Ференцу и его матери. Вам не придется краснеть за меня.

Сейчас никто бы не заподозрил ее в неспособности подчиняться. То, как она смиренно опускала глаза, с каким сдержанным достоинством принимала выговор, как нежен и ласков был ее голос, убеждало, что Эржебет не лукавит.

И она сдержала слово.

Анна опасалась, что на лице дочери останутся шрамы, но снадобья старой знахарки и молодость Эржебет сделали свое дело. Перед гостями, которых ожидали с особым волнением, предстала прелестная девочка с сияющей белой кожей, умным ласковым взором и изысканными манерами.

Когда крепкий и несколько угрюмый Ференц с поклоном предложил ей свою руку, чтобы проводить к столу, Эржебет поняла: беззаботное детство с его шалостями и играми кончилось. Смутные сожаления об этом рассеялись, как и недавний таинственный туман, что овладел ею.

Ее ожидала новая жизнь.

Глава 2. Туроци

Карета с грохотом въехала на булыжную мостовую в Битче, и дремавший в карете Ласло Туроци устало приоткрыл глаза. Первым делом он глянул на сиденье рядом с собой – удостовериться, что сундук с бумагами на месте, и только потом посмотрел в окно. На город медленно опускался теплый осенний вечер. Куда-то суетливо спешили горожане, проезжали всадники на горячих скакунах, мелькали бесконечные постоялые дворы и дома.

Туроци поерзал на сиденье, растирая больную спину. Зрелый возраст давал о себе знать. Он думал о том, чтобы скорее очутиться у Церкви Всех Святых, при которой располагался иезуитский дом. В нем с давних пор останавливались служители ордена, прибывшие издалека, а также решались важные вопросы, связанные с его деятельностью. Ласло преданно следовал девизу ордена Ad majorem Dei gloriam[2], которому служил, не менее трепетно соблюдал его обеты, в числе которых было и обещание не копить богатств и блюсти скромность. И видит Бог, он по-прежнему не желал себе славы, благосостояния и роскоши, иначе бы не довольствовался простой каретой, от езды в которой у него уже болело все тело. Но и это он принимал как одно из испытаний, ему предназначенных.

Но выспаться на самой простой и чистой постели, утолить голод хлебом казалось ему сейчас сродни чуду. Такие неудобства, как длительные путешествия и больная спина, не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Туроци разъезжал в неуютной карете не просто так. Он скрупулезно собирал сведения, чтобы написать один из главных, как ему казалось, трудов своей жизни, посвященный Венгерскому королевству и его правителям.