Дэвид Вебер – Могучая крепость (страница 131)

Уилсинн не замечал этого. Не больше, чем он замечал контраст между ярким солнечным светом и густой тенью, или слышал громкие голоса торговцев, или действительно видел проходящих пешеходов. Нет. Его внимание было сосредоточено на чём-то другом, на запомнившихся словах из письма, которое лежало сложенным на столе перед ним.

Итак, это наконец произошло. Он снова почувствовал ощущение жжения в глубине своих голубых глаз. После всех этих лет.

Он не знал, как это письмо попало к нему. О, он был уверен, что смог бы отследить как минимум последние две или три пары рук, через которые оно прошло, но после этого оно бы бесследно растворилось в анонимности, которую требовал его отправитель, и он был рад, что это так.

Он откинул голову на высокую спинку своего кресла, закрыл глаза и вспомнил каждый шаг путешествия, которое привело его в этот кабинет, на эту улицу. Он вспомнил своё собственное осознание того, что у него есть истинное призвание священника. Он вспомнил, как решил последовать за своим отцом в Орден Шуляра, потому что это было то, что делали Уилсинны, и потому что он разделял приверженность своего отца реформированию того, во что превратился этот орден. И он вспомнил тот день, когда отец убедил его занять должность интенданта архиепископа Эрайка Динниса.

— Клинтан становится одержимым черисийцами, — мрачно сказал ему отец, тоном викария, разговаривающего с молодым священником, которому он доверял, чем как отца, разговаривающего с сыном. — Им отчаянно нужен честный интендант, кто-то, кто будет справедливо применять Запреты, а не потворствовать паранойе Клинтана. И, честно говоря, — отец вышел на первый план, — я хочу, чтобы ты убрался из Зиона. Мне не нравится направление, в котором развиваются события, а ты уже сделал себя слишком заметным для моего душевного спокойствия.

Пейтир почувствовал, как его брови поползли вверх, и его отец резко фыркнул.

— О, я знаю. Знаю! Кастрюля и чайник, и всё такое. Но, по крайней мере, я старший викарий, а не какой-то старший священник! Кроме того…

Он начал было говорить что-то ещё, потом остановился и просто покачал головой. Но Пейтир тоже понял то, чего не сказал его отец. Если Сэмилу Уилсинну «не нравилось направление, в котором развивались события», то как минимум одна из причин, по которой он хотел, чтобы Пейтир был в Теллесберге, заключалась в том, чтобы вывести его настолько далеко из досягаемости Жаспера Клинтана, насколько это было физически возможно.

В долгосрочной перспективе это, вероятно, не имело бы никакого значения. Если бы дело дошло до этого, ни одно место на Сэйфхолде не было бы действительно вне досягаемости Клинтана, поскольку досягаемость Великого Инквизитора была досягаемостью самой Матери-Церкви. Но Пейтир понимал логику, стоящую за этим, и, как бы мало ему ни нравилась мысль о «дезертирстве» от своего отца и остальных реформаторов из Круга Сэмила Уилсинна, он понял, что его отец также был прав насчёт того, что черисийцам нужен честный интендант. А честные интенданты, к сожалению, были всё более дефицитным товаром.

И поэтому он последовал совету своего отца и принял этот пост.

С тех пор он был рад, что сделал это. Он точно понимал, почему черисийцы могли встревожить и привести в ярость кого-то вроде Клинтана, но чем лучше он узнавал их, тем более понимал, что опасения Клинтана были беспочвенными. Возможно, черисийцы были более изобретательны, чем следовало бы, но среди них не было и намёка на Тьму. Он был уверен в этом. И ни одно из нововведений, которые ему было предложено оценить, даже близко не подходило к фактическому нарушению «Запретов». Но Клинтан был не готов принять этот вывод — не потому, что у него были какие-либо конкретные доказательства обратного, а потому, что любой намёк на «неортодоксальность» среди граждан Черис был оскорблением его собственной власти как блюстителя Божьего. Хуже того, это потенциально угрожало уютной маленькой империи Инквизиции.

Тем не менее, Пейтир оказался не готов к внезапному всплеску открытой войны между Королевством Черис и Рыцарями Храмовых Земель. Внезапная эскалация застала его врасплох не меньше, чем кого-либо другого, и он оказался вынужден выбирать между клятвой повиновения Великому Инквизитору, возглавлявшему Орден Шуляра, и клятвой повиновения Богу.

В конце концов, это не было соревнованием. Он не мог притворяться, что ему было комфортно — что ему действительно было комфортно, даже сейчас, если уж на то пошло — в его нынешнем положении. Он согласился служить Мейкелу Стейнейру в качестве его интенданта, но не ожидал, что в конечном итоге возглавит вновь созданное Королевское, а затем и Имперское Патентное Бюро! Теперь он не просто следил за тем, чтобы новые нововведения не нарушали «Запретов». О, нет! Теперь он был вовлечён в активное поощрение нововведений… до тех пор, пока они «Запретов» не нарушали.

Как он и опасался с самого начала, напряжённость между этими двумя наборами обязанностей неуклонно подталкивала его всё дальше и дальше к «черисийскому» мышлению. Он переходил от понимания того, что они должны внедрять инновации, если хотят пережить нападение на них, к восприятию инноваций как достойной самоцели. Это была опасная перспектива для любого человека, но особенно для священника, которому было поручено защищать «Запреты». Тем не менее, по крайней мере до сих пор, ему… удавалось жить с этим. Помогло то, что он так глубоко проникся восхищением к императору Кайлебу и императрице Шарлиен и — особенно — к Мейкелу Стейнейру. «Еретический» архиепископ Черис был таким же благочестивым, как и любой другой человек, которого когда-либо знал Пейтир Уилсинн, включая любого из коллег его отца, и Пейтир стал глубоко и лично предан своему новому архиепископу.

И вот теперь это.

Его мысли снова вернулись к письму. Письмо было отправлено специальным шифром, который они с отцом разработали перед его отъездом в Теллесберг, и он ни на секунду не сомневался, что оно пришло от человека, который его подписал.

{i}…поэтому, твой отец хотел, чтобы я и дети остались дома. Я боюсь за него, Пейтир, но, в конце концов, дома мы не останемся. Я не знаю, какие новости дойдут до тебя из Храма и Зиона в ближайшие несколько месяцев. Я не ожидаю, что они будут хорошие. Но если всё пойдёт по плану, нас с детьми там не будет. Кое-кто, кого я знаю — и кому доверяю — устроит это, а также то, чтобы Эрейс, Фрейман и юный Сэмил в конце концов присоединились к нам. Я точно не знаю, как это будет, а если бы и знала, то не стала бы доверять это письменным материалам, даже тебе. Но знай, что я сделаю всё — всё, что в моих силах — чтобы защитить твоих братьев и сестер и доставить их к тебе в целости и сохранности. И знай также, что твой отец любит тебя и очень, очень гордится тобой.{i}

{i}Лисбет{i}

Он знал, что означало это письмо. Он не знал, произошло ли это уже, но он знал, что это значило для его отца, дяди и всех других людей, которые присоединились к их борьбе за спасение Ордена Шуляра и самой Матери-Церкви.

Он заплакал, когда открыл это письмо накануне вечером. Заплакал о своём отце и его друзьях, и о Матери-Церкви… и о себе. Не из-за смерти своего отца — все люди умирали — а из-за того, какой смертью умрёт его отец. Из-за того, что его отец умрёт, не завершив великую задачу своей жизни.

И из-за того, что со смертью его отца эта великая задача ложилась на плечи Пейтира Уилсинна, который был навсегда сослан в страну, столь далёкую от Храма. Он был единственным живым человеком на Сэйфхолде — или станет им слишком скоро — который обладал Ключом, и он никогда не сможет им воспользоваться, если только каким-то образом Церковь Черис не сможет действительно победить Мать-Церковь и всю ту огромную власть, которой она обладала в мире.

Он провёл долгую бессонную ночь в молитвах и медитациях. Умолял Бога указать ему его путь, направить его туда, куда он должен идти. И он провёл столько же часов, молясь за женщину, которая написала это письмо.

«Ты никогда не позволяла мне называть тебя мамой, Лисбет, — подумал он. — Ты всегда настаивала, чтобы я помнил свою «настоящую» мать. И я это делаю, и благодарен тебя за это, но мне было всего четыре года, когда она умерла, рожая Эрейс, и как бы ты ни разрешила мне называть тебя, ты тоже моя мать».

Он не всегда чувствовал в себе это. На самом деле, он слишком ясно (и с большим чувством стыда) помнил, как его четырнадцатилетнее подростковое эго ощетинилось от оскорбленной пристойности, когда его престарелый отец — ему тогда был всего сорок один год — привёл домой новую «жену», всего на семь лет старше, чем его собственный сын, оставшийся без матери. Если уж на то пошло, менее чем на одиннадцать лет старше его собственной дочери! Позор! Какое право имел его отец увиваться вокруг кого-то, кто был намного моложе его? Ведь было же очевидно, что он просто был сражен её физической красотой и молодостью?

Лисбет потребовалась большая часть года, чтобы пригладить эти ощетинившиеся колючки. На сей день более взрослый (и, как он надеялся, более мудрый) Пейтир Уилсинн знал, что именно её физическая привлекательность впервые привлекла к ней Сэмила Уилсинна. И тот факт, что красота её образа стройной брюнетки так отличалась от образа его первой рыжеволосой голубоглазой жены, вероятно, помог. И всё-таки, какой бы ни была причина, по которой он впервые обратил на неё внимание, простая красота и молодость не были причинами, по которым он женился на ней. И по мере того, как Пейтир узнавал её, по мере того, как она убирала эти щетинки, он сам полюбил её так же сильно, как полюбил младших братьев и младшую сестру, которых она ему подарила.