Дэвид Вебер – Могучая крепость (страница 127)

«Ты имеешь в виду, что он был так напуган тем, что ты сделаешь со всеми ними, если узнаешь сам, что пришёл к тебе, чтобы продать остальных и купить для себя лучшие условия, которые только мог», — холодно подумал Дачарн.

— Можем ли мы услышать это от самого архиепископа Никласа? — спросил Трайнейр болезненно нейтральным тоном.

— Конечно, можете. — В голосе Клинтана прозвучало почти раздражение, как будто он не мог поверить, что у Трайнейра мог вообще быть какие-то вопросы, и он взглянул на ожидающего, молчаливого архиепископа. — Расскажи им, Никлас.

— Да, Ваша Светлость, — ответил Стантин.

Он посмотрел на трёх других викариев, откашлялся и с трудом сглотнул. Затем он глубоко вздохнул.

— Всё было так, как уже описал Великий Инквизитор, Ваши Светлости. — Его голос слегка дрожал, но он прямо посмотрел им в глаза. — Сначала я искренне верил, что викарий Сэмил и викарий Ховерд принимают во внимание только наилучшие интересы Матери-Церкви. На самом деле, я верил в это в течение нескольких лет. Лишь постепенно некоторые части того, что они говорили, начали звучать так, словно они противоречили другим частям, и даже тогда я смог убедить себя, что просто неправильно что-то понял. Но они заставили меня… делать то, что заставляло меня чувствовать себя некомфортно. Шпионить за моими братьями епископами и архиепископами. Собирать информацию о членах викариата — даже о самом Великом Викарии. Искать, специально, улики, которые могли быть использованы для шантажа или давления на членов Инквизиции. И, кроме того, всё, что могло бы быть использовано в качестве оружия против Канцлера, Великого Инквизитора и Казначея.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил.

— Я начал понимать, что то, что они собирали, было информацией, которая могла быть использована против личных врагов по викариату. Это глубоко обеспокоило меня, особенно когда я начал обнаруживать некоторые… неприятные аспекты их собственной жизни. — Его рот на мгновение искривился в том, что могло быть гримасой отвращения… или, возможно, страха. — Я обнаружил, что за добродетельным фасадом, который они пытались представить, на самом деле они были преданы личной распущенности, которая потрясла меня. Ваша милость, я не ханжа и не понаслышке знаю реальность. Я знаю, что епископы, архиепископы, даже викарии остаются мужчинами, что все мы подвержены искушениям плоти, и что слишком часто мы им поддаёмся. Я не готов осуждать кого-либо из моих братьев в Боге за эту слабость, потому что все смертные слабы и несовершенны. Но есть извращения, перед которыми я должен провести черту. Противоестественные похоти и жестокое обращение с детьми — это больше, чем я мог бы вынести.

Глаза Дачарна расширились. Клинтан же не думал, что сможет продать вот это остальным викариям? Не о Сэмиле и Ховерде Уилсиннах, из всех возможных мужчин!

И всё же, даже подумав об этом, он был поражён тем, насколько чертовски искренне и убедительно звучал голос Стантина. Между прочим, люди, уже стремящиеся оправдать уничтожение того, кто, по их убеждению, был их врагом, ухватятся за такие дополнительные обвинения.

«Что ж, теперь я знаю, на какие условия ты согласился, когда продал свою душу, Стантин», — холодно подумал он.

— Когда мои глаза прозрели, — продолжил Стантин, — я начал видеть ещё больше вещей, которые я старался не видеть. А потом началась война с Черис, и внезапно все они стали взволнованы, все горели желанием воспользоваться возможностью — благоприятным шансом — которую им предоставили наши первоначальные поражения. Я осознал, что им было всё равно, если Мать-Церковь разрушится, лишь бы они были в состоянии установить свой собственный контроль над тем, что осталось в обломках. Они были полностью готовы к тому, что «Церковь Черис» будет расти и процветать, если это позволит им навязать свою собственную «доктринальную реформу» здесь, в Зионе, и назначить себя правителями Матери-Церкви.

Архиепископ Хэнки печально покачал головой, выражение его лица было выражением человека, которого предали те, кому он доверял… а не человека, который предавал тех, кто доверял ему.

— Как только я понял правду, Ваши Светлости, я решил, что у меня нет выбора, кроме как поделиться своими знаниями и подозрениями с Великим Инквизитором. Что я и сделал. И после того, как он выслушал моё признание, он сказал…

Робейр Дачарн вернулся в настоящее, открыл глаза и снова умоляюще уставился на икону на алтаре. Но икона по-прежнему не отвечала на его безмолвную, исполненную муки мольбу.

«Стантин добился своего», — безнадёжно подумал он. Дачарн не знал, действительно ли Трайнейр поверил хоть единому слову о предполагаемых «извращениях» внутреннего круга Уилсиннов, но он подозревал, что Мейгвайр убедил себя в том, что это правда. И всё же он знал, что Трайнейр действительно поверил в то, что Сэмил и Ховерд Уилсинны и их… сообщники были полны решимости вырвать контроль над Храмом из рук «Группы Четырёх». — «И, — подумал Дачарн, — Канцлер также поверил, что Уилсинны действительно были готовы заключить соглашение с Церковью Черис путём переговоров. Которые признали бы право этой еретической церкви на существование. Можно было бы поспорить, что из этих двух вещей выглядело бы большей изменой, большей угрозой для Замсина Трайнейра. И того, и другого, вероятно, было бы достаточно, чтобы склонить его поддержать Клинтана; а вместе они определённо сделали своё дело».

И потому Робейр Дачарн оказался единственным членом «Группы Четырёх», который признал — или, как минимум, мог бы признаться самому себе — что на самом деле замышлял Жаспер Клинтан. Единственным возможным голосом, который мог бы восстать против безумия. И всё же он был изолированным голосом, и не только в внутри «Группы Четырёх». Весь остальной викариат знал о том, как он вновь сосредоточился на своей личной вере, и, в процессе этого, провёл много времени в тех же кругах, что и Сэмил и Ховерд Уилсинны. В тех же кругах, что и несколько — на самом деле, большинство — викариев, которые были схвачены как заговорщики вместе с братьями Уилсинн.

Шок от того, что случилось с Уилсиннами, когда Инквизиция попыталась арестовать их, поразил викариат, как удар грома. Одного викария убил другой, его собственный брат, чтобы предотвратить его арест? Убийца, сам убитый в жестоком бою против Храмовой Гвардии? Но почему Ховерд убил Сэмила? Чтобы избавить своего брата от Допроса и Наказания… или заставить замолчать голос, который мог бы обличить его в процессе расследования?

Глаза Дачарна вспыхнули. Он точно знал, почему Ховерд сделал то, что сделал, и он помнил, как Ховерд посмотрел ему в глаза в тот день, когда передал ему ту записку. Он знал, чего Ховерд ожидал от него в тот день. Но он также мог слышать толпу, поднимающуюся позади Клинтана, голоса, доведённые паникой до пронзительных обвинений, до лихорадочных клятв верности, до страстных требований отомстить тем, кто предаст Мать-Церковь… все, что угодно, лишь бы удержать Клинтана и Инквизицию подальше от них самих и их семей.

Он не мог остановить это.

Эта мысль внезапно обожгла его, холодная и ясная, когда он уставился на икону Лангхорна.

Он не мог остановить это. Не сейчас. Никто не мог. Если бы он попытался, его просто добавили бы в список жертв, и вполне вероятно, что его собственная семья — его братья, его сестра и их семьи — были бы переданы Инквизиции вместе с ним. Он содрогнулся от мысли о том, что с ними могло бы там случится, от обвинения, которое появилось бы в их глазах, если они перенесли все ужасы, предписанные Шуляром, и узнали, что всё это было потому, что он пожертвовал ими в своей тщетной попытке успокоить собственную совесть, выступив против Клинтана.

«На самом деле этого могло и не случиться, — в отчаянии подумал он, и разум его был наполнен ужасом, обвинением и отречением в глазах его племянниц и племянников, — но это то, что они подумают, что они почувствуют… что они будут испытывать. Я имею право уничтожить себя; имею ли я право уничтожить их прямо вместе со мной?»

Но даже если бы у него было такое право, это ничего бы не дало. Ничто не согласится с устранением единственного голоса в «Группе Четырёх», который мог бы выступить против этого.

«Это не имеет значения. Это не должно иметь значения. Возможно, я не всегда знаю, что правильно, но я знаю, что неправильно, и я викарий. Я священник. Я пастырь. А сам Лангхорн говорит: „Добрый пастырь жертвует жизнью своей ради овец“. Проще от этого не становится. И всё-таки… всё-таки…»

Он закрыл глаза, снова думая о записке, которую передал ему Ховерд Уилсинн. О требовании, которое она предъявляла, о надежде, которую она предлагала, и об обещании, которое она требовало от него. Если бы он пожертвовал собой сейчас, в этот момент, как того требовал его священнический сан, эта надежда умерла бы вместе с ним, и обещание осталось бы невыполненным.

Он вспомнил страсть в глазах Ховерда тем утром, вспомнил мягкую улыбку Сэмила Уилсинна и его радость от исполнения Божьей воли, вспомнил свою любовь к собственной семье, вспомнил лающих гончих, идущих по пятам Клинтана, и прижался лбом к скипетру в своих руках.

Апрель, 894-й год Божий