Дэвид Уилсон – Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные (страница 26)
Естественная история кальвинизма
На раннем этапе Реформации Жан Кальвин (1509–1564) был молодым французским теологом и юристом, а начало его пути не было ознаменовано выдвижением радикальных идей. Сперва он просто хотел достичь успеха на ниве теологии в недавно возникшей традиции гуманизма, искавшей вдохновения в древнегреческой и латинской классике, а не в более современных комментариях схоластов (McGrath 1990).
Ранняя Реформация была ознаменована многими попытками преобразовать Католическую Церковь изнутри – а кто-то решительно порывал с Церковью, как тот же Лютер. В то время мало кто из верующих мог предсказать, как воспримут их религиозную позицию. Как приемлемую внутреннюю реформу? Или как ересь, достойную изгнания или смерти? Различие очень зависело и от политической борьбы в самой Церкви, и от идеологии. Кальвин осознал, что находится на проигрывающей стороне, когда в 1533 году Николя Коп, недавно избранный ректор Парижского университета, по вступлении в должность посвятил свою торжественную речь необходимости церковной реформы и обновления. Возможно, речь Копа на самом деле написал Кальвин: один из двух ее экземпляров, дошедших до наших дней, написан его рукой (McGrath 1990). И пусть даже идеи Копа были весьма умеренны по сравнению с идеями Лютера, речь вызвала негодование. Он незамедлительно был смещен с поста ректора и бежал из Парижа, дабы не попасть под арест. Кальвин тоже покинул Париж – и, видимо, это было мудро: власти, рассмотрев дело Копа, приняли меры против многочисленных «сочувствующих Лютеру», и Кальвин наверняка попал бы в их число, если бы остался в городе.
В 1535 году, когда Кальвин (вместе с Копом) нашел прибежище в швейцарском Базеле, он еще не был охвачен желанием проводить радикальную церковную реформу. Там же, в Базеле он стал свидетелем драматических событий – такие же случались и в других местах, – включая казнь его друга Этьена Делафоржа и объявление французских реформаторов анабаптистами. Это было крайне серьезное обвинение, коль скоро анабаптисты выступали с более радикальных позиций, нежели Лютер или сами французские реформаторы. Ярлык «анабаптист» означал только одно: получивший его – изменник, а наказание за измену – смерть. Жестокость обвинения выражалась еще и в том, что во Франции движение за Реформацию имело мало общего с движением анабаптистов – да и сам Кальвин прежде выступал с трактатом против них. Он пришел в ужас от того, на сколь слабой основе держалось обвинение и сколь жуткими последствиями оно грозило, и написал свое главное сочинение: книгу «Наставление в христианской вере», в которой представил основания своей веры.
В 1536 году, когда Кальвин посетил Женеву на пути в Страсбург, он все еще не проявлял стремления к реформам. Незадолго до этого город, стремившийся обрести независимость от герцогства Савойского, изгнал из своих пределов Римско-Католическую Церковь. Женева жаждала независимости – но когда дело касалось военной помощи, она полностью зависела от Швейцарского союза, а в особенности от Берна. Швейцарская Реформация распространилась и на нее – но движению недоставало организованности. А кроме того, город управлялся демократически избираемым советом, лишь недавно освободившимся от власти Католической Церкви, и совет не собирался сдаваться на милость новых религиозных властей.
Обращение Кальвина из книжного ученого в активного религиозного деятеля произошло под влиянием двух ведущих женевских церковных реформаторов – Гийома Фареля и Пьера Вире. Мне нечего добавить к тому, как описывал это сам Кальвин (цит. по: McGrath 1990, 95):
Немного прежде папизм был выдворен одним хорошим человеком, о котором я уже упоминал [Фарелем], и Пьером Вире. Однако обстоятельства были еще далеко не улажены, и среди жителей города все еще имели место распри и серьезные и опасные разногласия. Тогда один человек, ныне – мятежный нечестивец, вернувшийся к папистам, нашел меня и рассказал об этом другим. После этого Фарель (чей пыл в проповедовании евангельской вести был удивителен) проявил немалое усердие, чтобы удержать меня. А услышав, что у меня есть ряд частных научных занятий, ради которых я хочу остаться свободным, и найдя, что его просьбы ни к чему не ведут, он разразился проклятьями и сказал, что Бог проклянет и мой досуг, и мой покой, нужный ради учений, если я уеду и откажусь оказать им поддержку и помощь в их великой нужде. Эти слова так потрясли меня и так взволновали, что я отказался от намеченного путешествия. Однако, сознавая свой стыд и робость, я не хотел принимать на себя долг исполнять какие-либо особенные обязанности.
Как отметил Макграт (McGrath 1990, 96), «нам никогда не узнать точно, что именно Фарель в нем нашел». Однако Кальвин доказал свою полезность уже несколько недель спустя, в публичном диспуте, где решалось, останется ли Лозанна католической или станет реформаторской. Католики обвиняли реформаторов в нечестивости – ведь те пренебрегали трудами христианских авторов первых пяти веков! Эрудированный Кальвин ответил обвинителям не только то, что реформаторы ценят наследие отцов церкви, но и заявил, что реформаторы знают о писаниях святых отцов намного больше, чем сами католики. И он доказал свою правоту: привел на память так много фактов, что противники были посрамлены. Ученость Кальвина и его писательские таланты стали мощным орудием в его новой роли социального реформатора.
Иногда Кальвина изображают религиозным тираном, который держал Женеву в железной хватке. Но это очень далеко от правды, что признают, по сути, все исследователи его жизни. Кальвин не имел формальной власти в делах, касавшихся гражданского правительства. Он никогда не стал гражданином Женевы. План его план реформ изначально отвергли, а в 1538 году Кальвин и Фарель были изгнаны из города; их пригласили обратно лишь тремя годами позже. Городской совет во многом противился Кальвину вплоть до 1555 года – но потом богатые изгнанники, большинство из которых Кальвина поддерживали, получили дозволение купить статус бюргера и тем самым обрели право голосовать. Впоследствии отношения между кальвинистской церковью и городским советом стали более конструктивными, но, тем не менее, Кальвин все так же играл роль исключительно советника. А кроме того, он не руководил жестко даже своей церковью. Положение пастора он разделял с другими, а решения принимались только тогда, когда получали единогласную поддержку. Позже мы еще подробно обсудим, как именно это происходило в церкви Кальвина.
Влияние Кальвина на дела Женевы не объяснить ни его личной властью, ни харизмой, хотя, возможно, причиной его авторитета и служил тот нравственный пример, который он подавал другим. Мы же должны взглянуть на установленные им систему верований и социальную организацию, благодаря которым город с населением примерно в 13 000 человек начал жить лучше, чем раньше. Успех города, в свою очередь, подтверждается тем, что в Женеву, в надежде узнать ее секреты и перенять ее опыт, со всех уголков Европы спешили люди, желавшие провести реформы у себя. И версии кальвинизма, перенесенные на другую почву, также в целом давали хорошие результаты – а это знак: для достижения успеха важны не личности, а верования и организации.
По признанию самого Кальвина, главным вызовом, который он видел перед собой, выступала необходимость превратить раздираемый распрями город в монолитное и эффективное единство. Этот вызов поставил Церковь в непростые симбиотические отношения с городским советом, и характер этих отношений менялся от сотрудничества до конфликта и обратно, причем Церковь играла в них подчиненную роль. Но и сама Женева занимала подчиненное положение в своем шатком альянсе со Швейцарским союзом против Савойского герцогства – такими были сложные политические и социальные условия, доставшиеся Церкви Кальвина в наследство.
Адаптационисты и кальвинизм
Сделаем следующий шаг: посмотрим, можно ли, подробно рассмотрев особенности церкви Кальвина, истолковать их как адаптации к окружающим условиям. Но сначала все же необходимо обсудить некоторые общие вопросы пространственного и временного масштаба. Кальвинизм – не творение одного человека; и более того, со временем он менялся. Конечно, мы ясно видим, что Кальвин строил свое здание на широком фундаменте иудеохристианских верований. И его свершения в Женеве проходили под влиянием других людей и институтов – того же городского правительства. И отметим, что кальвинизм изменился после смерти основателя. По мнению Макграта (McGrath 1990, 209–211), особый акцент на предопределении, который часто ассоциируют с кальвинизмом, вышел на первый план лишь после смерти Кальвина и служил весьма специфической цели: отделить так называемых «кальвинистов» от соперничающих протестантских групп (обратите внимание на функциональный характер этого объяснения). Так какой же нам выбрать масштаб, изучая адаптированность кальвинизма к окружающим условиям? Самую грубую пространственно-временную шкалу – христианскую традицию в целом? Шкалу поточнее – кальвинизм в рамках христианства? Или еще более точную – женевскую Церковь времен Кальвина?