Дэвид Уилсон – Собор Дарвина. Как религия собирает людей вместе, помогает выжить и при чем здесь наука и животные (страница 28)

Хотя Церковь Кальвина имела лишь незначительный контроль над политическими властями, своих собственных пастырей она контролировать могла. Если религия прежде всего содействует эксплуатации, позволяя своим адептам, занимающим высокое положение, извлекать выгоды за счет «низших», мы могли бы ожидать, что в катехизисе останется лазейка для испорченных пасторов – как и для испорченных государей. Однако этого нет.

Итак, пастыри могут смело вершить любые деяния Словом Божьим, распорядителями которого они утверждены. Они могут принудить любые мирские власти, славу, мудрость и надменность опуститься и покориться Его величию. Именно так должны они господствовать надо всеми, от самых высших до последнего низшего. Также должны они воздвигать владения Христовы и низвергать царство сатаны, питать агнцев и убивать волков, учить и увещевать обучаемых; им надлежит обвинять, порицать и смирять мятежных и упрямых. Но если они отвернутся от этого ради своих мечтаний и домыслов их собственного разума, да не будут они с этих пор причислены к пастырям духовным, но лишь к волкам, несущим пагубу, и да извергнутся вон. Ибо Христос не повелевает слушать иных, кроме тех, кто учит нас тому, что взято ими от слова Его (36).

Этот отрывок дает нам первый намек на то, что кальвинистская Церковь была задумана и создана и для того, чтобы контролировать поведение пастырей столь же эффективно, сколь и поведение стада.

Сравнение с телом, или организмом, поддерживает стремление к единству целей и одновременно к разделению труда, чтобы исполнить общие задачи, выходящие за пределы слов «делайте другим то…»:

Все число избранных объединено узами веры в одну Церковь, и в общество, и в народ Божий, которому Христос, Господь наш, и Водитель, и Царь, и, образно говоря, Глава единого тела, ибо в Нем до начала мира все они были избраны, дабы собраться в Царствии Божьем. Сейчас это общество кафолично, то есть охватывает всю вселенную, ибо не может быть двух или трех церквей, но все, кто избран Богом, настолько едины и сочтены друг другу во Христе, что, как они зависят от одного Главы, так же и сливаются они в единое тело, связанные и сращенные, будто части его. Поистине, они сделаны одним целым, ибо живут вместе в одной вере, надежде и любви, и в том же Духе Божьем, призванные наследовать жизнь вечную… Но наравне с тем, что члены тела распределены меж собой посредством некоей общности, каждый в нем, тем не менее, имеет свой особый дар и особое служение (25–26).

Все исследователи наследия Кальвина выделяют в кальвинизме одну общую черту: он освящает мирские занятия. Пекарь или фермер могут чувствовать святость так же, как и священник, ибо все они – слуги, которые, словно органы, служат на благо церковного тела.

Да, возможно, Десять заповедей и Золотое правило этики слишком очевидны, чтобы заслуживать комментариев. Но нам не следует сбиваться с пути из-за знакомства с ними. Гипотеза, которую я стремлюсь проверить, предполагает, что религия заставляет группы людей действовать как адаптивные единицы. Есть много иных утверждений, противостоящих этой гипотезе: одни называют религию орудием эксплуатации, другие – паразитом от культуры, третьи – побочным продуктом мышления, основанного на подсчете прибылей и издержек… список можно продолжать долго. В главах 1 и 2 мы отмечали, что интеллектуальные тенденции в биологии и социальных науках превратили организмическое представление о религии в гипотезу-неудачника и даже в научную ересь. А Десять заповедей и Золотое правило этики, может быть, и звучат знакомо, вот только поддерживают организмическую гипотезу в гораздо большей мере, нежели ее соперниц. Изучение человеческого поведения, предлагаемое эволюционизмом, наводит и на другие догадки, очевидность которых ясна лишь в ретроспективе. Дейли и Уилсон (Daly and Wilson 1988) сообщили нам, что мужчины более склонны к насилию, нежели женщины, а приемных детей родители бьют чаще, чем родных. От Басса (Buss 1994) мы узнали, что мужчины особенно ценят в женщинах молодость и красоту, тогда как женщины в мужчинах – богатство и статус. Несмотря на их привычность, все эти научные результаты важны, поскольку они – итог разработки формальных теорий, а не порождение наивной психологии. А кроме того, эти результаты важны еще и потому, что их никак не объясняют и часто даже с негодованием отвергают соперничающие гипотезы, выдвигаемые в рамках общественных наук. В нашем случае мы предсказываем, что религия учит верующих вести себя так, чтобы приносить пользу группе, что и поддерживается, пусть и знакомыми, Десятью заповедями и Золотым правилом этики – уж лучше держаться банальностей, чем заблуждаться.

К тому, что уже сказано, добавлю еще и вот что: у этих известных предписаний есть некоторые особенности, благодаря которым мы можем обсуждать сами правила в свете группового функционализма. Зачастую предполагается, что общение – это совместная деятельность, приносящая пользу всем его участникам. Вот только эволюционные биологи указали: мы не можем принять как данность то, что общение всегда проходит честно и взаимовыгодно (Dawkins and Krebs 1978). Благодаря словам можно не только сотрудничать – и обмануть, и эксплуатировать тоже возможно. Честное общение, как и всякая иная форма поведения, призванного во благо общества, уязвимо перед лицом фундаментальной проблемы социальной жизни и требует специальных условий для того, чтобы возникнуть и развиваться. Катехизис Кальвина (и вся иудеохристианская традиция), похоже, отдает себе в этом отчет, говоря, что ложные клятвы и лжесвидетельство – это столь же великий грех, как убийство и супружеская измена.

К слову, привычный христианский акцент на прощении тоже заслуживает более пристального взгляда. Слова «подставь другую щеку» часто толкуют как приглашение к эксплуатации, но по крайней мере для кальвинизма это совершенно не так, и вот почему. Во-первых, катехизис Кальвина в гораздо большей мере рассматривает прощение не в контексте отношений людей друг с другом, а в контексте отношений Бога с людьми (о них чуть ниже). Во-вторых, катехизис предлагает детально разработанную процедуру наказания проступков и преступлений, в рамках которой прощение в высшей степени зависит от раскаяния (мы и об этом поговорим чуть позже). А что тогда сказано о словах: «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим»?

Мы молим даровать нам прощение, «как и мы прощаем должникам нашим», то есть именно так, как мы щадим и прощаем тех, кто как-либо причинил нам боль, будь то несправедливым деянием или оскорбительным словом. Не с тем добавлено это условие, чтобы внушить нам, будто мы, даруя прощение другим, заслуживаем тем самым прощения у Бога. Скорее оно установлено как знак, убеждающий нас в том, что Он даровал нам прощение грехов – знак столь же надежный и верный, сколь надежно и верно наше осознание того, что мы простили других, при условии, что сердца наши освободились и очистились от всей ненависти, зависти и мщения. И равно так же верно и обратное: именно это условие – знак того, что те, кто скор на мщение, кто медлит с прощением и упорствует во вражде, изгоняются из числа детей Божьих, чтобы не смели они воззвать к Богу как к Отцу и через это отвести от себя недовольство, которое сами же разжигают против других (32).

Заметим: Кальвин однозначно отвергает представление о возможности совершить сделку с Богом, совершенно вопреки концепции Старка о религиозной вере. Сам я интерпретирую этот фрагмент функционально: Церковь забрала роль хранителя общественного порядка у своих же членов. В отсутствие сильной Церкви или сравнимой с ней социальной организации индивиды должны сами поддерживать порядок, и они, несомненно, сотрудничают в малом – но так возникают междоусобицы и соперничество, и, когда масштаб сотрудничества возрастает, система дает сбой. Каждая из группировок, изводивших Женеву до появления кальвинизма, поддерживала свое единство – но между собой они не сотрудничали. Церковь, которая пытается построить единое общество в крупном масштабе, должна подавить все механизмы «самопомощи», которые представляются столь естественными тем, кто в эту Церковь входит. Члены Церкви (и общества) должны простить друг другу все проступки – за них накажут на более высоком уровне. Как мы еще увидим, этот «более высокий уровень» – это не воображаемый ад, а хорошо смазанный механизм, и любое наказание преступников своими силами уступает этому механизму абсолютно во всем.

Подводя итог, скажем, что катехизис Кальвина предлагает образец человеческого поведения, который можно осмыслить с функциональной точки зрения на уровне групп. Этот образец идет намного дальше, чем общие предписания «поступайте с другими так…», и точно отвечает и условиям своего времени, и местным особенностям. Для того чтобы любая единица (индивид или группа) могла действовать адаптивно, она должна быть крайне чуткой к обстановке, или контексту – и вести себя соответственно. Образец адаптивного поведения должен идти от провозглашения правил «делайте то» к правилам «делайте то в одной ситуации, другое – в иной, а третье – в третьей». Для столь краткого документа катехизис Кальвина поразительно чуток к контекстам, а в остальные его труды гораздо подробнее: нам еще предстоит это увидеть.