Дэвид Росс – Нефритовый шар (страница 5)

Его брата затрясло. Хотя Шань То было всего одиннадцать – на четыре года меньше, чем Шань Му, – выглядел он намного старше. У него были редкие волосы, а лицо, пусть и не уродливое, было морщинистым и усталым. Шань Му закрыл глаза, и его ум вышел за предел – туда, где он мог видеть чужие мысли и говорить с людьми, не произнося ни единого слова.

«Успокойся, дорогой Шань То. Успокойся».

В углу хижины взмахнул крыльями и застрекотал сверчок Шань То, ничего не знавший об опасности. С закрытыми глазами, всё ещё за пределом, Шань Му усилил песню сверчка, заставил её звучать громче в уме брата, заглушил ею ужас.

«Слушай сверчка, маленький брат. Слушай, как сладко он для нас поёт».

Шань Му улыбнулся. Попасть в запредельный мир Шань То было очень просто. В хижине, в телесном мире, он почувствовал, как расслабились узкие плечи брата, услышал, как быстрое дыхание сменяется глубокими, более спокойными вдохами…

Дверь распахнулась. Шань Му открыл глаза. Вбежала его мать – тяжело дыша, с широко раскрытыми глазами, – затем отец, который тут же захлопнул за собой бамбуковую дверь. Они бросились к мальчикам и чуть не задушили их в объятиях. Шань Му снова закрыл глаза, на этот раз от удовольствия. Любовь родителей, тепло их тел, сила, излучаемая ими, были потрясающими.

Вдруг в хижину ворвались два человека. Они схватили отца Шань Му и резко подняли на ноги.

– Вставай! Вставай! – кричали они.

Отец Шань Му не сопротивлялся. Он встал, понурив голову и не смотря им в глаза.

– Что вы здесь делаете? Что вам нужно?! – закричала мать Шань Му.

Высокий всадник со шрамом, который вился вокруг глаза и по щеке, словно излучины реки, засмеялся и замахнулся ногой на мать Шань Му. Отец бросился на него и сбил на землю. Бедный крестьянин и боец-ветеран несколько мгновений боролись, катаясь по голой земле, но затем вошли ещё несколько людей Баоцзюня и, избив отца Шань Му кулаками и ногами, за волосы вытащили его на улицу, туда, где уже собрали других жителей деревни. Шань Му и его рыдающие мать и брат пошли по следу из красных пятен в грязи.

В центре деревни человек со шрамом чего-то ждал, подняв руку. Все жители деревни смотрели на него.

– Как вы знаете, Баоцзюнь, наш господин и ваш заступник, сражается на севере, чтобы вам, – он показал на жителей, – не угрожали разбойники и грабители, рыщущие по этим холмам. – Всадник ухмыльнулся. – Но, друзья мои, наша служба сложна и опасна! А ещё – голодна. Нас нужно кормить! Мы должны оставаться сильными! Разве не так?

Он замолчал. Ответом ему была тишина.

Он кивнул и обнажил меч. Звук напоминал шипение змеи, ползущей в сухой траве.

– Мы приезжаем сюда как ваши спасители! Почему вы этого не понимаете? Почему так плохо с нами обращаетесь? Почему… – он занёс меч, – нам приходится иметь дело с такими псами, как этот?

Меч сверкнул, рассёк воздух, а потом – с убийственной, разрушительной силой – шею отца Шань Му.

Глава 7

Шань Му не был ни льдом, ни туманом – не находился ни в телесном мире, ни за пределом. Он тупо таращился на то, что происходило перед ним. Шань То потянул его за рукав, посмотрел на него заплаканными глазами, вскрикнул: «Отец!» Шань Му повернулся к младшему брату, мир – его мир – застыл, и в голове с кристальной чёткостью отразилось понимание той силы, что им управляла.

Его отец лежал неподвижно, в неестественной позе. Меч, который поразил его, блестел и истекал алыми струйками. Убийца засмеялся и вместе с остальными девятью бойцами, тоже размахивающими мечами, отправился грабить лавки и беседовать с Гун Лю, старостой деревни. Мать Шань Му положила голову отца себе на колени и вытерла его лицо, а Шань То стоял рядом с Шань Му и душераздирающе кричал.

Последний выпрямился и огляделся: перепуганные соседи кланялись так низко, что касались лбом грязной земли; всадники, которым никто не смел перечить, забирали всё, что хотели, из зимних складов, наполняя драгоценным рисом мешок за мешком и грузя их на лошадей. Теперь он всё видел. Теперь мягкая, прозрачная завеса родительской любви, за которой его прятали всё детство, исчезла навсегда. Осталась лишь одна истина: важна сила и только сила.

Шань Му сжал плечо брата. Тот шагнул вперёд, уже готовый бежать к матери, которая колотила руками по земле возле тела отца, посыпала голову горстями пыли и проклинала всадников, но…

– Нет, – сказал Шань Му голосом, который сам едва узнал. – Не двигайся!

Шань То посмотрел на Шань Му и, хотя плакать не перестал, послушался.

В Шань Му вскипал гнев. Он закрыл глаза и вошёл в запредельный мир – но тот преобразился. Пропали бесконечные рисовые поля, горы, расплывавшиеся в жарком воздухе на горизонте, прохладный ветерок, от которого шелестели деревья. Теперь небо светилось красным, а по воздуху расходились жилки – во всех направлениях, словно трещины на дне высохшей реки, их становилось всё больше, они делились и углублялись. И в этих трещинах Шань Му увидел то, что ему было нужно: всадника со шрамом. Протянув руку, он приказал своему разуму двигаться туда, куда показывает его палец. Он сдавит ему мозг. Прикажет поднять меч, которым он убил отца, и воткнуть его поглубже в собственный живот. А потом – сделать это снова, и снова, и снова…

Шань Му стоял, сосредоточившись изо всех сил. Но вдруг удивлённо отшатнулся. Разгневанный, разъярённый, попробовал снова – но и на этот раз ничего не вышло. Он не смог перелезть стену, отделяющую его от разума человека, которого он хотел убить.

Разочарованный, Шань Му открыл глаза. Всадники уносили к лошадям последние мешки. Человек со шрамом стоял к Шань Му спиной, наблюдая за работой остальных. Мать Шань Му безмолвно гладила отца по голове, не сводя с него глаз. Шань То всё ещё плакал, но всхлипы, пусть глубокие и душераздирающие, были не громкими. Гун Лю стоял на коленях, сложив руки под седой бородой, и умолял человека со шрамом смилостивиться над ними.

– Послушайте, господин, – говорил Гун Лю, – мы бедные крестьяне. Скоро зима. Без риса нам её не пережить. Пожалуйста, оставьте нам хоть немного.

Лучший друг Шань Му, Гун Вэй, бледный и дрожащий, стоял рядом с отцом, склонённая голова которого касалась земли.

Человек со шрамом не удостоил его ответа. Он стоял, широко расставив ноги и подбоченившись, и смотрел, как мешки погружают на лошадей.

Время пришло, решил Шань Му. Его попытка в запредельном мире оказалась неудачной. Значит, он отомстит в телесном.

Отпустив плечо Шань То, Шань Му оттолкнулся от земли босыми ногами и бросился к человеку со шрамом. Семь торопливых шагов, и он уже за его спиной. Заранее вытянутой рукой Шань Му схватился за рукоять убранного в ножны меча, висящего на боку всадника, и изо всех сил потянул. Меч был тяжёлым, очень тяжёлым, но у Шань Му откуда-то взялись силы. Рукоять поддалась, а затем и меч выскочил из ножен. Послышался удивлённый вскрик. Шань Му понял, что его ждёт, но ничего не мог поделать – человек со шрамом ударил его кулаком в лицо. Голова Шань Му отдёрнулась назад, по ней, словно раскалённый добела металл, растеклась боль. Он полетел назад, и слова: «Я убью тебя!» упали вместе с хлынувшей из носа кровью и телом, грохнувшимся оземь.

Последним, что он увидел, прежде чем в глазах потемнело, была рука отца и клятва, вытатуированная на ней. Несколько иероглифов залепило грязью, но Шань Му помнил короткую фразу, окружённую сверху и снизу извилистыми завитками, наизусть. Много лет назад, когда отец вступил в армию Баоцзюня, Баоцзюнь заставил всех своих людей сделать татуировку с клятвой, чтобы они никогда не забывали, что он их верховный вождь и их верность ему должна быть абсолютной.

– Поддерживай владыку, – прошептал Шань Му, теряя сознание. – Поддерживай владыку…

Глава 8

Первым умер Гун Лю. Его лицо, когда-то круглое и счастливое, высохло и вытянулось. Как и все остальные, он ходил повсюду в поисках еды, ел мох и даже древесную кору, пытался выжить, молился, чтобы погода переменилась. Его тело в дальних полях нашли далеко не сразу, а его сын Гун Вэй не устроил никаких похоронных обрядов. Да и как? Он и сам едва мог ходить.

На семнадцатый день снегов мать и брат Шань Му лежали в хижине, прижавшись друг к другу, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. На маленьком костерке посреди хижины жарилась крыса, которую Шань Му поймал утром. Крыса была настолько тощей, что едва не проскользнула сквозь бамбуковые прутья ловушки. Но Шань Му было всё равно. Он быстро убил её, развёл огонь и тут же пожарил. Обгоревшее мясо, сухое и отвратительное, стало более или менее съедобным. Ножом он разделил его на порции, сложив три равные кучки из мяса и костей на деревянной тарелке.

– Ешьте, – едва слышно сказал он, протягивая тарелку родным.

Шань То поднялся и торопливо запихнул еду в рот, хрустя костями, но мать снова отказалась, отвернувшись лицом к стене.

– У нас есть еда, матушка, – сказал Шань Му.

Он сел и стал ждать ответа, держа тарелку с маминой порцией. Шань То не сводил с неё глаз.

Шань Му посмотрел брату в лицо – исхудалые, мокрые от слёз щёки, голодные глаза, – потом на мать, которая по-прежнему лежала лицом к стене. Он предложил мамину порцию Шань То, который съел её с прежним аппетитом, сверкая глазами. Шань Му улыбнулся ему и сунул остатки крысиного мяса себе в рот.