Дэвид Ричо – Танцующие с тенью (страница 27)

Если противоположности остаются непримиримыми, они постепенно накапливаются и собираются в огромную и устрашающую силу. Боги и демоны больше, чем жизнь. Они представляют собой позитивные и негативные аспекты мира в целом, а не отдельной тени. Темная сторона этой коллективной Самости/Бога больше, чем жизнь любого отдельного человека, и никем не может быть интегрирована в одиночку. Индивиды сталкиваются с ней в истории, либо активно присоединяясь к ее безжалостной мощи, либо молча стоя в стороне и наблюдая за ее наступлением. Эту коллективную негативную тень визуально формулируют и наглядно раскрывают ее суть такие явления, как ядерная война, геноцид, холокост и тому подобное. Они становятся возможны, когда наша личная тень идет в услужение коллективной. Мы упорно отрицаем в себе этот потенциал к дикости и зверству. Нам представляется, что на геноцид способны только монстры. Но в каждом из нас скрывается нечто ужасное, что мы предпочитаем вывести наружу, экстернализировать. Ганди сказал: «Единственные дьяволы — это те, что живут в наших собственных сердцах. Вот где должна вестись настоящая битва».

В шестой песни «Одиссеи» Афина вселяет мужество в душу царевны феаков Навсикаи. А в Новом Завете «диавол уже вложил в сердце Иуды предать Его…». Короче говоря, в давние времена добродетели и пороки считались прямым результатом действия сверхъестественных сил. Теперь-то мы понимаем, что неотъемлемой частью исходной, оригинальной «оснастки» психики и души каждого человека является его личная тень во всех ее аспектах и измерениях.

В сущности, возможно, мы, люди, чем-то похожи на кошек, истинная природа которых, как известно, проявляется только с наступлением темноты. Пабло Неруда называет их «тайной полицией многоквартирного дома». Персонифицируют эту таящуюся в нас хищность оборотень и Дракула. В сущности, геноцид и зло накрепко встроены в коллективную негативную тень человеческой натуры. Они лежат там тихо и бессильно, пока их не активирует личная тень людей, которые решают отыграть свои самые чудовищные потребности и желания. Работа, о которой мы говорим в этой книге, начинается с признания, что каждый человек способен на все, что когда-либо делали люди, будь то Гитлер или святой Франциск.

При наложении коллективной тени на отдельных людей появляются «козлы отпущения». Инициатором становится какая-то группа либо лидер, который затем заставляет других присоединиться к нему. Ярчайшие примеры — линчевание чернокожих или избиение представителей различных меньшинств. Когда-то американский полководец Уильям Текумсе Шерман сформулировал суть этой концепции предельно четко: «Мы должны действовать против индейцев сиу со всей мстительной серьезностью, вплоть до их полного уничтожения: мужчин, женщин и детей».

В библейские времена теневыми фигурами и козлами отпущения за грехи общества были прокаженные. Самость вмещает в себя исцеляющую силу, поэтому то, что Иисус, архетип Самости, излечивал прокаженных, совершенно логично. Это точная и яркая метафора того, что с коллективной тенью можно подружиться и объединиться только посредством благодати Самости, а не усилиями человека, то есть эго. Очистившись, прокаженные возблагодарили Иисуса в храме — это метафора священного пространства, того, что выходит за пределы эго. Еще один способ признания, что без аспекта Самости интеграция с тенью мира невозможна. Выражение «нести тяжесть мира на своих плечах» означает, что мы добровольно делаем себя козлами отпущения, жертвой. А еще это значит, что мы приравниваем силу своего эго к силе Самости. Следствием такого недопонимания обычно становится мучительное чувство вины за то, что мы недостаточно делаем для решения проблем мирового уровня.

В 1996 году я побывал у Стены Плача в Иерусалиме. Вместе со множеством других скорбящих я приник к Стене и рассказывал Господу о горестях собственной жизни, жизни родных и друзей. И ничего особенно не почувствовал. Я уже собирался уходить, когда заметил слева от себя любопытный дверной проем и осторожно вошел в странную большую комнату, похожую на пещеру. Помещение было узким, но довольно длинным. Там было много мужчин в черных пальто и шляпах, некоторые держали в руках книги. Вдоль стен тоже стояли книги. Я помню еще что-то вроде стеклянной тарелки в полу, возможно, она была для того, чтобы молиться снизу. Вся атмосфера казалась какой-то нереальной в том смысле, что я не мог ни определить, что это за место (синагога? библиотека?), ни понять, взаправду ли все это и что именно делают эти люди. Однако мне было ясно, что мужчины, покачивавшие головами и гортанно повторявшие молитвы, участвовали в каком-то религиозном ритуале.

И вдруг откуда ни возьмись мне в голову пришла мысль: «Насколько же безвреден иудаизм, а Гитлер все равно хотел его уничтожить». Дальше произошло нечто, чего мне, наверное, полностью никогда не понять и не объяснить. Я ощутил страшный приступ горя, такой, какого не чувствовал прежде ни разу в жизни. Сев на ближайший ко мне стул, я расплакался; я рыдал и даже бился в конвульсиях. Я знал, что бессилен остановить это, и мне пришлось просто позволить всему идти, как оно шло. Странно, но я не чувствовал при этом мучительной грусти; я чувствовал себя наполненным, целым; казалось, что я каким-то непостижимым образом освобождаюсь от горя. Судя по всему, в том священном пространстве я выпустил из себя тень, большую, чем моя собственная, но которую я, возможно, слишком долго пытался в себе нести.

Из меня вытекло столько слез, что я видел, как слезинки падают на землю у моих ног. Мужчины проходили мимо и смотрели на меня, но никто меня не беспокоил и не пытался утешить. Они восприняли мою реакцию совершенно спокойно; они явно много раз видели подобное раньше. Рядом со мной сидел старик, который раздавал (или продавал?) проходившим мимо какую-то зеленую траву, похожую на базилик. Почему-то я воспринял его присутствие как некую защиту. Все это продолжалось довольно долго. Потом я встал и вышел, охваченный благоговением, медленно и смиренно. Я чувствовал себя омытым или каким-то обновленным. Я никогда не пытался разобрать и понять тот свой опыт, чтобы не запятнать его чистоту. Я хочу, чтобы он оставался для меня загадкой до тех пор, пока в свое время не откроется мне сам, спонтанно.

Я не еврей, но мой дед был сиротой, и наши семейные предания позволяют предположить, что он мог быть наполовину евреем. Это никогда не производило на меня особенного впечатления. И все же я всегда был необычно и загадочно чувствителен к проблеме холокоста, крайне резко реагировал на ее детали, о которых всегда старался разузнать и одновременно в ужасе отстранялся от них. Например, однажды вечером я смотрел по телевизору фильм «Нюрнбергский процесс». В одном эпизоде увидел еврейских детей, выстроившихся в шеренгу в концлагере; малыши показывали серийные номера на своих худеньких ручках, очевидно по приказу коменданта, остававшегося за кадром. На одной из девочек было пальто, совсем такое же, как у Кэти, лучшей подружки моего детства в 1940-х годах. И я вдруг, неожиданно для себя, разрыдался. Грусть нахлынула ниоткуда и охватила все мое тело с такой силой, что я свалился с дивана на пол. Мне было больно.

Этим и многими другими способами моя тень говорила со мной не только о холокосте, но и о Вьетнаме, главном источнике боли и протестов моей юности. (Судя по всему, такие личные «источники» сильно влияют на то, как мы раскручиваем свою судьбу, чтобы вернуться в итоге к Источнику с большой буквы.) Приезжая в Мемориал ветеранов Вьетнама в Вашингтоне и стоя у длиннющей стены с именами погибших на той войне, я чувствую такой же приступ скорби, как и в той иерусалимской пещере. И это не прекращается — при столкновении с обоими катаклизмами коллективной тени это случается со мной снова и снова. И я, в сущности, рад столь проникновенному соприкосновению своей жизни с тревожным и незавершенным мраком мира и искренне надеюсь, что эта книга внесет свой вклад в усиление его безмятежности и спокойствия.

(Где-то через неделю после того, как я описал приведенный выше случай с фильмом о Нюрнберге, я, проснувшись утром и думая о фразе «нахлынула ниоткуда», вспомнил стихотворение Ван Чанлина: «Всадник просветления появляется из ниоткуда и скачет в никуда пустоты, но движется он в сторону рассвета».)

Для нас насилие — древнее зло, которое определяет многие судьбы. Эта земля, славная своей историей, своей красотой, своим искусством, страдает от необоримой жестокости, скрывающейся за олеандрами, платанами и в древних руинах. Она вибрирует в воздухе, насыщенном ароматами цветущего лимона, а ночью поражает спящего Николаса.

Эти строки сицилийский писатель и журналист Энцо Бьяджи написал отцу, чьего маленького сына, мирно спавшего на заднем сиденье папиного автомобиля, застрелили бандиты. Люди, о которых мы узнаем в новостях или которые просто живут рядом, демонстрируют нам, как работает карма человечества и нашу роль в ней. Карма означает, что все наши поступки и действия, как позитивные, так и негативные, имеют последствия для нашей жизни и для жизни других людей. Каждый из нас может быть не менее жестоким, чем самый безжалостный и подлый человек, о котором мы когда-либо слышали. Такой жуткой способностью обладаем мы все. Это теневая сторона нашей огромной, бесконечной доброты.