— Когда я отдал приказ арестовать Любителя Опиума, я рассчитывал, что это убедит людей: мы контролируем ситуацию, — продолжал лорд Палмерстон так, будто отца не было в комнате. — Мы сажаем под замок подозрительного типа, успокаиваем горожан, а сами получаем возможность отыскать настоящего преступника. Но теперь я считаю, что Любитель Опиума и в самом деле замешан в эту историю.
— Это не так! — воскликнула я.
— Полковник Бруклин, расскажите, что вам удалось обнаружить.
Высокий мужчина с военной выправкой подошел к столу, на котором лежало несколько документов.
— Любитель Опиума не может сообщить, что делал субботним вечером, когда произошли убийства. Он утверждает, что в силу возраста и старческой немощи не смог бы одолеть стольких человек. Версия о том, что ему помогала его дочь, не заслуживает доверия.
Я была так возмущена подобным пренебрежительным отношением к себе, что даже не смогла ответить.
— Но это еще не означает, что ему вообще не помогали. Наличие сообщника, который пытался освободить его из тюрьмы, подтверждает гипотезу, что он действует не один.
— Нет же, — решительно произнес Беккер. — Этот человек пытался убить, а не спасти мистера Де Квинси.
— Если вы будете и дальше спорить со мной, я прикажу вывести вас отсюда и, может, даже арестовать, — предупредил лорд. — Полковник Бруклин, продолжайте.
— После ареста Любителя Опиума я провел тщательное расследование. Собранные мною доказательства свидетельствуют о его намерении спровоцировать бунт вроде тех, что имели место в «год революции», шесть лет назад. С самых ранних лет он демонстрирует неуважительное отношение к представителям власти. Он сбежал из школы в Манчестере и поселился в Лондоне среди самого последнего отребья, жил на улице с проститутками. Потом он поступил в Оксфорд, но совершенно не уделял времени учебе. Собственно говоря, он бросил университет во время последней сессии, очевидно поняв, что необходимость продемонстрировать свои познания в греческом требует слишком больших усилий, хотя того не стоит.
— Вовсе нет! — запротестовал отец. — Экзамен был нетрудным. И это был не греческий, а английский. А покинул я университет из-за того, что мне нанесли там оскорбление.
Полковник Бруклин и бровью не повел и продолжал говорить, не обращая внимания на присутствие отца.
— В то время как Любитель Опиума делал вид, будто учится в Оксфорде, большую часть времени он на самом деле проводил в Лондоне в компании радикально настроенной молодежи. Он тогда преклонялся перед атеизмом.
— Атеизм?! — возмущенно вскричал отец.
Полковник Бруклин наконец повернулся к нему, как будто только сейчас заметил.
— Вы будете отрицать свое знакомство с Рэйчел Ли, известной атеисткой?
— Она бывала гостьей в доме матери.
— А это говорит нам, что вы росли в довольно сомнительном домашнем окружении, — сделал вывод Бруклин.
— Оставьте в покое мою мать!
— Когда вы якобы учились в Оксфорде, вы и установили контакт с Рэйчел Ли. Было это во время громкого судебного процесса, в котором она обвиняла двух студентов университета в том, что они ее похитили и пытались обесчестить. Согласно же их собственным показаниям, эта Ли по доброй воле пошла с ними: она хотела оставить мужа и желала попробовать «любовь втроем». Суд пришел в полное замешательство от ее реакции на просьбу поклясться на Библии перед дачей показаний. Она отказалась это делать на том основании, что не верит в Бога. Процесс был немедленно остановлен, студентов освободили из-под стражи. Вот таковы эти опасные люди, знакомством с которыми вы так гордитесь.
Ну а ваша дружба с поэтами Вордсвортом и Кольриджем даже еще более подозрительна. Вы последовали за ними в Озерный край — известное прибежище радикально настроенных элементов. Там Кольридж начал издавать газету, в которой публиковались материалы, подрывающие общественные устои. Вы помогали ему как деньгами, так и провокационными статьями. Вы вместе с Вордсвортом опубликовали памфлет с клеветническими нападками на парламент. Вы были настолько впечатлены тем, как Вордсворт восхваляет — совершенно недопустимым образом — «простых людей», что попрали все законы общества и совершили мезальянс: взяли в жены доярку.
— Моя дорогая покойная жена не была дояркой, — с окаменевшим лицом заявил отец.
— Зовите ее как хотите, но ее отец был самым отъявленным радикалом во всем Озерном крае. Он постоянно призывал народ к свержению дворянского сословия, — продолжал Бруклин свою яростную обличительную речь. — Вас регулярно разыскивали представители закона. Вы часто скрывались под вымышленными фамилиями, легко меняли места жительства; порой у вас одновременно бывало по шесть домов в разных местах.
— Я часто залезал в долги, поэтому менял фамилии и переезжал с места на место, чтобы не попасть в лапы взыскателей.
— А может быть, вы укрывались от сотрудников министерства внутренних дел, которые разыскивали вас за вашу противозаконную деятельность? — не унимался Бруклин. — Вы сочиняли вредоносные эссе как для консервативных, так и для либеральных журналов, чем до крайности злили обе стороны.
— Чтобы платить по счетам, я готов был работать на всех, кто только нуждался в моих услугах. Редакторы заставляли меня писать реакционные материалы.
— Однажды из-за ваших гнусных измышлений не на шутку поссорились редакторы двух журналов. Дело дошло до дуэли, и один из них был смертельно ранен. Несомненно, вы рассчитывали, что на дуэли погибнут оба, вспыхнет волна недовольства и это в конечном итоге приведет к еще большим бесчинствам.
— Вы все извращаете.
— Это сознание ваше извращенное. Вы пропагандируете неумеренное употребление лауданума.
— Я записал свой собственный опыт в качестве предостережения для других.
— Кроме того, вы злоупотребляли таким наркотиком, как «бэнг».
— «Бэнг»? — На лице лорда Палмерстона отобразилось недоумение.
— Он также известен под названием «гашиш», ваша светлость. Отсюда происходит слово «ассасин».
— Боже праведный!
— Во время Крестовых походов, ваша светлость, фанатики-мусульмане курили его перед тем, как нападать на английских солдат и убивать их.
— Вовсе нет! Гашиш пробуждает аппетит, а вовсе не тягу к насилию, — возразил отец.
— Насилие. В ряде своих эссе вы восхваляете самые крайние формы насилия. Вы признаетесь в одержимости убийствами на Рэтклифф-хайвей и личностью Джона Уильямса. Последнего вы называете гением.
— Просто проявление чувства юмора.
— Убийства ни в чем не повинных горожан, произошедшие в последние дни, не повод для шуток. Выступая с радикальными идеями, пропагандируя наркотики и насилие, вы настойчиво призывали к свержению аристократии. А теперь ваша тяга к насилию принудила вас найти сообщника и поручить ему воссоздать рэтклиффские убийства и тем самым дестабилизировать обстановку в Лондоне. И у меня есть доказательство, ваша светлость.
Бруклин достал из лежащего на столе конверта лист бумаги.
— Бывший инспектор Райан совершил и ряд полезных дел. В частности, он обратился к художнику из газеты, чтобы тот зарисовал лицо человека, убитого в тюрьме. Тот проник в «Колдбат», заявив, будто направлен туда с посланием от вас, ваша светлость.
— От меня? Но я не посылал никого в тюрьму.
Палмерстон находился в смятении.
— У него при себе имелся конверт, запечатанный вашей печатью.
— Это невозможно.
— Подделка, несомненно. Находившееся внутри «послание» не представляло никакой ценности, это была просто уловка, чтобы получить доступ в тюрьму. Вот этот набросок, ваша светлость. Изображение не абсолютно идентичное. Художник убрал некоторые черты, чтобы не было понятно, будто мы видим портрет мертвеца. Вы узнаете этого человека?
Палмерстон поднес рисунок поближе к канделябру на столе.
— Он на меня не работал. Я в жизни не видел этого человека.
— Ваша светлость, хоть он и не работал на вас, на самом деле вы его видели.
— Я не…
— Конечно, вы видели его лишь мельком, когда я толкнул вас на пол кареты. Это тот же человек, который покушался на вашу жизнь вчера вечером.
— Что-о-о?
— Этот человек вчера пытался вас убить, и он же попытался освободить Любителя Опиума из «Колдбата». Я подозреваю, что он не единственный сообщник, ваша светлость, и с вашего позволения хотел бы снова посадить Любителя Опиума за решетку и применить там к нему меры интенсивного допроса.
Я уже не могла и дальше терпеть эту наглость и подняла голос в защиту отца:
— Интенсивный допрос? Вы же не серьезно? Как можно пытать пожилого человека?
— А никто здесь и не говорит про пытки, — заявил Бруклин. — Британское правительство не пытает заключенных.
— Тогда, полковник, возможно, эту роль берет на себя британская армия?
Своим взглядом Бруклин меня едва не испепелил.
— Я вообще не понимаю, как этой женщине разрешили здесь присутствовать. Она нам совершенно бесполезна, а своим вызывающим нарядом только подтверждает то презрение к общественному укладу, которое испытывают она сама и ее отец. Эти ее «блумерсы» просто неприлично выставляют напоказ ноги. Кроме того, они вызывают ассоциации с фамилией известной активистки, которая, ратуя за предоставление женщинам права голосовать, ведет кампанию по подрыву самих основ общества.
— Кто бы говорил про «неприлично»! — рассердился отец. — Во-первых, вы оскорбили мою мать.
