Дэвид Митчелл – Неугомонные: История английских королей и королев (страница 2)
Эдуард IV (1461–1470, 1471–1483)
Эдуард V (1483–1483)
Ричард III (1483–1485)
Генрих VII (1485–1509)
Генрих VIII (1509–1547)
Эдуард VI (1547–1553)
Леди Джейн Грей (1553–1553)
Мария I (1553–1558)
Елизавета I (1558–1603)
Введение
В 1940-м, самом мрачном году Второй мировой войны, когда вермахт крушил все на своем пути, Уинстон Черчилль сделал французскому правительству крайне необычное предложение. Почему бы, сказал он, британскому и французскому государствам не слиться в одно целое? На время войны мы могли бы стать одной страной – пламя двух наших суверенитетов будет поддерживаться в очаге единого государства, – а затем, разгромив Гитлера, мы вновь разделимся, и каждый заживет своей жизнью.
Подобные инициативы типичны для Черчилля. Это большая и причудливая идея, а он был страстным поклонником идей. Идей у него было хоть отбавляй, а еще его тянуло к людям, у которых они тоже водились в избытке. Многие из нас, возможно, полагают, что они тоже верят в идеи, но это самообман. Вера в идеи, так же как половое влечение или умение водить автомобиль, относится к тем способностям, которыми большинство людей, как они сами считают, обладают выше среднего, – однако чисто математически это невозможно.
Признайтесь: иногда идеи выглядят раздражающими, пугающими, угрожающими, и, как правило, мы слегка вздрагиваем, когда у кого-то вдруг появляется идея. Интернет некогда был просто идеей. Как и кассы самообслуживания в супермаркетах, приватизация отвечающих за водоснабжение организаций и пирожки с начинкой. Идеи не всегда оказываются панацеей от всех болезней – они могут стать настоящей головной болью. Нам всем нравятся некоторые уже реализованные идеи – нормальная пицца, посудомоечные машины, свобода слова, – но мы не очень верим в те, которым еще только предстоит войти в нашу жизнь. Чаще всего мы думаем, что проблема – это именно то, что мы видим, и решать ее следует одним из привычных способов, так, как это всегда делалось. И обычно мы правы. Когда прорывает трубу, нам требуется сантехник, а не футуролог с горящими глазами, который скажет: «А что, если бы мы могли построить такой мир, где нам
Черчилль отличался от обычных людей. Стороннику идеи о том, что вода – пережиток прошлого, он предоставил бы возможность изложить все свои доводы и выделил бы ему скромный бюджет на дальнейшие исследования. В премьерство Черчилля Великобритания была великой державой, все сильнее страдавшей от дефицита ресурсов. Россия или Америка всегда могли найти решение, просто выставив побольше солдат на поле боя или потратив еще больше денег. Великобритании же, чтобы сохранить свой геополитический статус, приходилось изыскивать разного рода хитроумные способы, и вот тут свежая перспективная идея всегда оказывалась кстати.
Поэтому во время Первой мировой войны, когда ситуация на Западном фронте зашла в кровавый тупик, Черчилль выдвинул идею напасть на Турцию. Полагаю, это был вполне разумный план. Обветшавшая Османская империя в военном отношении была гораздо слабее Германии или даже Австро-Венгрии. К сожалению, порожденная этой идеей Галлиполийская кампания 1915 года обернулась полным фиаско и оставила за собой на побережье Эгейского моря плотный слой одетых в хаки трупов: жуткая пародия на пляжные сезоны мирного времени. Причины провала крылись не столько в самом замысле, сколько в способе его реализации, и все же это хорошая иллюстрация тезиса о том, что попытки отойти от привычных шаблонов мышления иногда приводят к тому, что тысячи молодых людей вдруг оказываются в деревянных ящиках.
В 1940 году Черчилль, уже успевший пережить несколько головокружительных виражей в своей бурной карьере, рассчитывал на то, что эта его новая идея каким-то образом предотвратит капитуляцию Франции, даже если та потерпит военное поражение. Если «двое станут одним» – two become one, как пели Spice Girls (в песне, где речь, как ни странно, идет вовсе не о предполагаемом слиянии Франции и Великобритании, но всего лишь о сексе), – то врагу, чтобы победить одну из этих стран, придется разгромить
Французы предложение отклонили. Возможно, они восприняли его как попытку британцев захватить Францию. Такого рода перспектива могла выглядеть для них не слишком вдохновляющей, особенно с учетом того, что ровно в этот момент они изо всех сил сопротивлялись попытке немцев захватить их. Однако подозреваю, что они просто не видели в этом смысла. У них не было ощущения, что их государственность зависит от преемственности политических институтов. За предыдущие полтора столетия они пережили три монархии, две империи и три республики, а с тех пор – еще две республики. Они понимали, что государство можно разгромить и оккупировать, но страна, нация, само представление о том, что такое Франция, – никуда не денется.
Англичане же воспринимают себя иначе. Вера Линн, может быть, и пела There’ll always be an England («Англия будет всегда»), но она едва ли была в этом стопроцентно уверена, иначе не стоило бы об этом и говорить. Точно так же в дежурной фразе «You’ll be all right!» («С тобой все будет в порядке!») явным образом ощущается присутствие некой скрытой опасности. Но что на самом деле угрожало Англии как географическому объекту, этой густонаселенной части небольшого острова? Ничего. Песня появилась в 1939 году, то есть задолго до того, как люди начали бояться ядерного апокалипсиса, а наши нынешние страхи по поводу изменения климата и повышения уровня моря возникнут лишь спустя несколько десятилетий. Линн, скорее всего, понимала, что физически Англия выстоит, несмотря на немецкие бомбежки. Да, Англии можно было причинить боль и подвергнуть унижению, многих ее жителей могла ожидать смерть, но сама-то она, конечно, никуда не денется, так же как море и небо.
Поэтому Линн или Черчилль, говоря об Англии, имели в виду не только страну и ее обитателей. Для них «Англия» была чем-то иным, чем «Франция» для французов. Французам идея Черчилля казалась полным абсурдом. Представление о том, будто структура государства, его законы могут быть более важным выражением самой сути «французскости», чем обширная территория Франции, выглядело нелепым. Немецкие солдаты могли топтать ее своими сапогами, но это не превращало ее в Германию – что бы с ней ни происходило, она оставалась Францией.
Для Линн же, как и для Черчилля, существование Англии было неразрывно связано с преемственностью ее институтов. И здесь нужно отметить, что любой британский государственный деятель, рассуждая об «Англии», часто имел в виду «Великобританию». В представлениях британского истеблишмента о государственной преемственности, древнее королевство Шотландия кануло в почти полное забвение – что, вероятно, было еще одной причиной, заставлявшей французов относиться к предложенному Черчиллем слиянию с недоверием. Соединенное Королевство, по мнению истеблишмента, – это прежде всего Англия. А Англия – это не поля, долины, озера, поэзия, музыка, кухня или фольклор, а в первую очередь столпы ее государственности: ее имперская мощь, ее церковь, ее старинные аристократические семейства, ее парламент и, самое главное, ее монархия. Чтобы всегда была Англия, все перечисленное тоже должно быть всегда.
Монархия – вот то, что заменяет Англии представление о собственной идентичности. Сама преемственность английской системы правления – королевская власть, трансформировавшаяся в несовершенную парламентскую демократию наших дней, – привела к тому, что наше понимание нации, патриотизма и даже культуры оказалось тесно переплетено с организационной структурой, деятельность которой в настоящее время, по сути, сводится к обеспечению страны номинальными руководителями.
В последние несколько лет это стало еще очевиднее. Великобритания находится не в лучшей форме. В обществе растут страх, тревога, заметным фактором становится бедность. Единственными событиями, которые позволили нам хотя бы ненадолго отвлечься от постоянных склок и препирательств, вызванных таким положением вещей, стали платиновый юбилей королевы, за которым вскоре последовали ее смерть и похороны, а затем коронация нового короля.
Именно эти события объединили нас и, пусть даже изрядно приправленные иронией и цинизмом, позволили нам отметить очередную веху нашего существования. Похоже, нам необходимы атрибуты монархической преемственности, чтобы с удовлетворением размышлять о самих себе, так же как для общения нам нужен алкоголь. Англичанам следует опасаться республиканства больше, чем другим странам, – мы рискуем потерять наше и так довольно размытое ощущение самих себя.
При этом в Шотландии, Уэльсе, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и других странах, с которыми у Англии сейчас общий монарх, ситуация, похоже, несколько иная. Это отличие еще больше бросается в глаза в сравнении с большинством других стран, где не единожды происходили революции и смены государственного строя и чьи жители усвоили в целом полезный урок: они не лишились своей самобытности после того, как у них исчезли короли, а представительские органы получили новые имена.
Английская традиция королей и королев – дело нешуточное, на ней держатся многие важные вещи. Ее долговечность и создаваемое ею ощущение стабильности привели к тому, что Англия практически лишена других скреп. В силу того, что монархия никогда не отменялась (за исключением одного непродолжительного эксперимента в середине XVII века), нам никогда не приходилось всерьез задумываться о том, что мы можем быть не королевством, а чем-то иным.