Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 67)

Сэр Малькольм откинулся в кресле и опять улыбнулся. Конни молчала.

– Надеюсь, ты наконец-то встретила настоящего мужчину, – продолжал сэр Малькольм, чувствуя в крови молодой огонь.

– Да, и в этом все дело. Не так-то много сейчас настоящих мужчин.

– Не много, к сожалению, – согласился отец. – Но надо сказать, что и ему повезло. У тебя с ним нет никаких осложнений?

– Никаких! Он предоставил все решать мне.

– Вот и славно! Благородный молодой человек.

Сэр Малькольм сиял. Конни была его любимица, ему импонировала в ней женщина. Она не то что Хильда, ничего не взяла от матери, или почти ничего. Он всегда недолюбливал Клиффорда. И теперь был счастлив и как-то особенно нежен с дочерью, как будто неродившийся младенец был зачат им самим.

Он отвез ее в гостиницу «Хартленд», проводил в номер и отправился к себе в клуб. Конни отказалась провести с ним этот вечер.

В гостинице ее ждало письмо от Меллорса: «Я не могу прийти к тебе в гостиницу. Буду ждать тебя в семь у «Золотого петуха» на Адам-стрит».

И вот он стоит на лондонской улице – высокий, стройный, в темном из тонкой ткани костюме, совсем непохожий на егеря из Рагби-холла. Его отличало природное достоинство, но в нем не было вида «от дорогого портного», присущего ее классу. Она, однако, с первого взгляда поняла, что может появиться с ним где угодно. В нем была порода, что ценится выше классовых признаков.

– Вот и ты! Ты прекрасно выглядишь!

– Я – да. Чего нельзя сказать о тебе.

Конни обеспокоенно вгляделась в его лицо. Похудел, обозначились скулы. Но глаза ласково улыбались, и у нее отлегло от сердца: с ним не надо соблюдать манеры. От него к ней шли волны тепла, и на душе у нее стало покойно, легко и радостно. Чисто женское, обостренное сейчас чутье сказало ей: «С ним я счастлива». Никакая Венеция не могла дать ей этой полноты счастья и умиротворения.

– Тебе было очень плохо? – спросила она, сидя за столом напротив него.

Он очень похудел, сейчас это было особенно заметно. Его рука, такая знакомая, лежала на столе покойно, как спящее животное. Ей так хотелось взять и поцеловать ее, но она не смела.

– Люди чудовищны, – сказал он.

– Тебя это очень мучило?

– Очень. И всегда будет мучить. Я знал – глупо мучиться, но ничего не мог поделать.

– Ты чувствовал себя как собака с привязанной к хвосту жестянкой? Это мне Клиффорд написал.

Он поднял на нее глаза. Жестоко передавать ему слова Клиффорда: гордость его была уязвлена.

– Да, наверное.

Конни еще не знала, в какое бешенство приводят его нанесенные ему оскорбления. Оба замолчали надолго.

– Ты скучал обо мне? – первой заговорила Конни.

– Я был рад, что ты далеко от всего этого кошмара.

Опять молчание.

– А кто-нибудь поверил про нас с тобой?

– Никто. Даже на миг не могли себе представить.

– А Клиффорд?

– Думаю, тоже не поверил. Просто отмахнулся, не задумываясь. Но, разумеется, видеть ему меня после этого было не очень приятно.

– У нас будет ребенок.

С его лица как губкой стерло все чувства и мысли. Глаза потемнели; на нее точно смотрел дух черного пламени.

– Скажи, что ты рад! – Конни безотчетно потянулась к его руке. Она видела – в его лице на миг отразилось торжество. Но тут же исчезло, подавленное чем-то ей непонятным.

– Это – будущее, – проговорил он.

– Но разве ты не рад? – настаивала она.

– Я не верю в будущее.

– Ты только не волнуйся, это не накладывает на тебя никаких обязательств. Клиффорд будет растить его как своего родного ребенка, он даже обрадуется.

Конни заметила, как он побледнел, весь как-то съежился. И молчал.

– Мне лучше вернуться к Клиффорду и подарить Рагби-холлу маленького баронета?

Он глядел на нее, бледный, отчужденный. По лицу пробежала нехорошая усмешка.

– Ты не скажешь, конечно, кто отец ребенка?

– А Клиффорд все равно примет его. Если я захочу.

Он немного подумал и сказал, явно обращаясь к себе:

– В самом деле, а почему бы и нет?

И опять оба как воды в рот набрали – пропасть между ними ширилась.

– Скажи, ты хочешь, чтобы я вернулась к Клиффорду? – спросила Конни.

– А что ты сама хочешь?

– Я хочу жить с тобой, – сказала она просто. Наперекор ему языки пламени побежали сверху вниз по телу, и он уронил голову. Затем вскинул на нее глаза, в них было то же далекое, отчужденное выражение.

– Подойдет ли тебе эта жизнь? У меня ведь ничего нет, – сказал он.

– У тебя есть то, чего нет у большинства мужчин. И ты это знаешь.

– Да, знаю, в каком-то смысле. – Подумав немного, он продолжал: – Обо мне говорили, что характер у меня женский. Это не так. И не этим объясняется то, что я не хочу убивать птиц, не гонюсь за деньгами и не забочусь о преуспевании. Я мог бы далеко пойти в армии, но я не люблю армию. Хотя я прекрасно ладил с солдатами. Солдаты любили меня, а когда я сердился, они испытывали что-то подобное священному ужасу. Наша армия мертва, потому что ею командуют тупоголовые идиоты. Я люблю солдат, и они меня любили. Но я не выношу наглое, идиотское высокомерие сильных мира сего. Вот почему я и не преуспеваю. Я ненавижу беззастенчивую власть денег, ненавижу бесстыдное высокомерие правящих классов. Вот видишь, что я могу предложить женщине в этом мире.

– При чем здесь «могу предложить»? Это не деловое соглашение. Это любовь. Мы любим друг друга.

– Ты не права. Это не просто любовь. Жизнь – это движение, продвижение вперед. А моя жизнь катится не по той колее, по какой надо. Я знаешь кто – неиспользованный билет. И я не имею права втравливать женщину в мою жизнь. Во всяком случае, до тех пор, пока моя жизнь как-то не образуется, не обретет цели, какого-то импульса, чтобы нам двоим удержаться на плаву. Мужчина должен быть всерьез занят каким-то делом, если думает связать свою жизнь с женщиной и если это настоящая женщина. Я не могу быть просто твоим наложником.

– Почему?

– Потому что не могу. И ты такого мужа очень скоро возненавидишь.

– Ты все еще не веришь мне?

Он опять усмехнулся:

– У тебя деньги, положение. Решения принимаешь ты. Я не могу делать в жизни только одно – спать с женой.

– А что еще ты можешь?

– Ты вправе задать этот вопрос. Мое занятие – зыбкий образ, но сам-то я все-таки вижу себя еще кем-то. Для меня моя дорога ясна, но другие не видят ее. Так что я могу их понять.

– А если ты будешь жить со мной, твоя дорога перестанет быть ясной?

Он долго думал, пока ответил:

– Возможно.

– А какая она, эта дорога? – тоже подумав, спросила Конни.

– Говорят тебе, она невидима, я не верю в этот мир, в деньги, в преуспевание, не верю в будущее цивилизации. Если у человечества и есть будущее, то наше нынешнее общество должно быть коренным образом изменено.

– А каким должно быть это будущее?