Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 42)

Она прижалась к нему, шумно вздохнув, и в этом вздохе слились изумление, благоговейный восторг, граничащий с ужасом. Он молча притянул ее к себе, все это время он так и не сказал ни слова. Она прижималась к нему все плотнее, стараясь быть как можно ближе к этому чуду. И вот опять полный непостижимый покой точно подернуло рябью: медленно, угрожающе заворочался фаллос. И сердце ее объял священный трепет.

Близость на этот раз была нежной и переливчатой, ускользающей от восприятия. Все ее существо трепетало живым, неуправляемым трепетом плазмы. Она не понимала, что происходит. Не помнила, что с ней было. Она знала одно – ничего сладостнее она никогда прежде не испытывала. И уже после всего на нее снизошел полный, блаженный покой отрешенности, и она пребывала в нем бог весть сколько времени. Он все еще был с ней, погруженный, как и она, в океан молчания. И на поверхность не вырвалось ни одного слова.

Когда внешний мир стал проступать в сознании, Конни прошептала: «Любовь моя! Любовь!» Он молча прижал ее к себе, она прильнула к его груди, упиваясь совершенной гармонией…

Молчание его начинало тревожить. Его руки ласкали ее, как лепестки цветка, такие покойные и такие странные.

– Ты где? – шептала она ему. – Где? Ну скажи что-нибудь! Хоть словечко!

– Моя девонька. – Он нежно поцеловал ее. Но она как не слышала, не понимала, где он. Его молчание, казалось, отчуждает его.

– Ты ведь любишь меня? – спросила она.

– Ты это знаешь, миленькая.

– А ты все равно скажи.

– Люблю. Ты ведь чувствуешь это. – Он едва шевелил губами, но говорил твердо и с нежностью. Она еще теснее прижалась к нему. Он был скуп на слова, а ей хотелось, чтобы он снова и снова повторял, что любит.

– Ты меня любишь, да, любишь! – истово прошептала она.

Он опять стал поглаживать ее, как гладил бы цветок. В ладонях теперь уже не было ни искорки страсти, а только бережное любование. А ей так хотелось слышать уверения в любви.

– Скажи, что всегда будешь меня любить, – требовала она.

– Угу, – промычал он отрешенно.

И она поняла, что ее настойчивость только отдаляет его от нее.

– Тебе, наверное, пора идти, – сказал он наконец.

– Нет-нет, – запротестовала она.

Но он уже краем уха прислушивался к звукам наружного мира.

– Начинает темнеть, – беспокоился он.

И она уловила в этом голосе нотки отрезвления. Она поцеловала его, по-женски печалясь, что час ее миновал.

Он встал, подкрутил ярче фонарь и начал быстро одеваться. Он стоял над ней, застегивая брюки, глядя на нее вниз темными, расширенными глазами, лицо слегка порозовело, волосы растрепались, – и такой он был естественный, спокойный, уютный в неярком свете фонаря, такой красивый, не найти слов. И ей опять захотелось крепко прижаться к нему, обнять; в его красивом лице она подметила полусонную отдаленность и опять чуть не расплакалась: так бы схватить его и никуда не пускать. Нет, этого никогда не будет, не может быть. Она все не вставала, нежно белел округлый холмик ее бедра.

Он не знал, о чем она думает, но и он любовался ею – живым, ласковым, удивительным созданием, которое принадлежало ему.

– Я люблю тебя, потому что ты моя баба, – сказал он.

– Я тебе нравлюсь? – У Конни забилось сердце.

– Ты моя баба, этим сказано все. Я люблю тебя, потому что сегодня ты вся совсем отдалась мне.

Он нагнулся, поцеловал ее и натянул на нее одеяло.

– Ты никогда от меня не уйдешь? – спросила она.

– Чего спрашивать-то?

– Но ты теперь веришь, что я тебя люблю?

– Сейчас ты любишь. Но ведь у тебя и в мыслях не было, что полюбишь. Чего о будущем-то гадать. Начнешь думать, сомневаться…

– Никогда не говори мне таких вещей. Но теперь-то ты не считаешь, что я хотела тобой воспользоваться?

– Как воспользоваться?

– Родить от тебя ребенка.

– Сейчас бабе понести – плевое дело, только пальчиком помани, – проговорил он и, сев на стул, начал пристегивать гетры.

– Неправда. Неужели ты и сам этому веришь?

– Верю – не верю… – сказал он, поглядев на нее исподлобья. – А сегодня было лучше всего.

Она лежала спокойно. Он тихо отворил дверь. Небо было темно-синее, книзу переходящее в бирюзу. Он вышел запереть кур, что-то тихонько сказал Флосси. А она лежала и не могла надивиться этому диву – жизни, живым тварям.

Когда он вернулся, она все еще лежала, сияя радостным возбуждением.

Он сел рядом на скамейку, опустив руки между колен.

– Приходи до отъезда ко мне домой, на всю ночь, – сказал он, подняв брови и не отрывая от нее взгляда.

– На всю ночь? – улыбнулась она.

– Придешь?

– Приду.

– Вот и лады, – ответил он на своем кошмарном наречии.

– Лады, – передразнила она его. Он улыбнулся:

– Когда?

– Наверное, в воскресенье.

– В воскресенье? Ха! В воскресенье негоже, – возразил он.

– Почему негоже? – спросила она.

Он опять рассмеялся – смешно это у нее получается: лады, негоже.

– Ты не сможешь.

– Смогу.

– Ладно, вставай. Пора и честь знать. – Он наклонился и нежно погладил ладонью ее лицо. – Кралечка моя. Лучшей кралечки на всем свете нет.

– Что такое кралечка?

– Не знаешь разве? Кралечка – значит любимая баба.

– Кралечка, – опять поддразнила она его. – Это когда спариваются?

– Спариваются животные. А кралечка – это ты. Смекаешь? Ты ведь не скотина какая-нибудь. Даже когда спариваешься. Краля! Любота, одно слово.

Она встала и поцеловала его в переносицу. Глаза его смотрели глубоко, бархатисто и с таким теплом.

– Я правда тебе нравлюсь?

Он молча поцеловал ее.

Его рука скользила по знакомым округлостям ее тела уверенно, нежно, без похоти.

Смеркалось; она быстро шла домой, и окружающий мир казался ей сном: деревья качались, точно корабли на волнах, ставшие на якорь; крутой склон, ведущий к дому, горбатился, как огромный медведь.

Глава 13

В воскресенье Клиффорду захотелось покататься по лесу. Было чудесное утро. Сад блистал свежестью кипенно-белых груш и слив – извечное весеннее чудо. Это буйное цветение мира и бедный Клиффорд, неспособный без чужой помощи пересесть с кресла на свой «банный» стул, являли собой жестокий контраст, но Клиффорд не замечал его; он даже, казалось, гордился своим увечьем. А Конни не могла без дрожи в сердце перекладывать с кресла на стул его безжизненные ноги; и теперь вместо нее Клиффорду помогала миссис Болтон или Филд.

Она ждала его в конце аллеи, под буками. Наконец показалось его кресло; оно двигалось медленно, пыхтя, вызывая жалость хилостью и самодовольством. Подъехав к жене, Клиффорд изрек: