Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 32)

Но он поднялся, прикрыл Конни, оделся сам. А она засмотрелась на еловые лапы, не находя еще сил подняться. Он застегнул брюки, огляделся. Пусто, тихо в ельнике: ни звука, даже собака недоуменно и испуганно замерла, положив морду на лапы. Он присел на кучу валежника и молча взял Конни за руку. Она повернулась, взглянула на него.

– Сегодня мы кончили одновременно, – сказал он.

Она промолчала.

– Какое счастье! – продолжал он. – Сколько мужей с женами всю жизнь проживут, а такого не изведают, – говорил он протяжно, как в полусне, и вид у него был блаженный.

Конни не спускала с него глаз.

– Как же они живут? – удивилась она. – А ты рад, что у нас так получилось?

Он взглянул ей в глаза:

– Рад… Впрочем, что об этом говорить. – Ему не хотелось, чтобы она продолжала. Нагнувшись, он поцеловал ее. Конни почувствовала: вот как нужно целовать. Пусть целует ее так всю жизнь.

Однако пора и ей подниматься.

– А что, разве мужчины и женщины редко кончают в одно время? – с простодушным любопытством спросила она.

– Многие и знать не знают, что это такое. – Он уже жалел, что затеял такой разговор.

– А тебе это со многими женщинами удавалось?

Он с улыбкой поглядел на нее:

– Откуда мне знать?

И она поняла: он никогда не расскажет того, чего не захочет. Она вгляделась в его лицо, и вновь внутри все зашлось – и вновь от страсти. Изо всех сил воспротивилась она вновь нахлынувшему чувству, ибо поддаться – значит потерять к себе всякое уважение.

Он надел жилет, куртку и пошел торить путь сквозь ельник, пронизанный косыми закатными лучами.

– Я, пожалуй, не пойду тебя провожать, – решил он.

Перед тем как уйти, она долго смотрела на него. Собаке уже не терпелось домой, да и хозяину вроде бы прибавить больше нечего. Ничего не осталось.

Медленно брела Конни к усадьбе; она поняла, что перемена в ней произошла глубокая. В недрах плоти народилась иная женщина – страстная, мягкая, податливая, души не чающая в егере. Настолько он ей люб, что ноги подгибаются, не хотят нести прочь. Все ее женское естество ожило, пришло в движение, открылось, не опасаясь своей уязвимости и беззащитности. В слепом обожании мужчины – любовь всякой простой души. «Будто у меня во чреве дитя, – казалось ей, – и уже шевелится!» Так все и было. Только понесла она не во чреве, а в душе, до сей поры запертой и тоже, как и чрево, ненужной. А сейчас она наполнилась новой жизнью; Конни почти ощущала ее бремя, но бремя любимое и дорогое. «Вот был бы у меня ребенок, – мечтала она, – или был бы этот мужчина моим ребенком!» И жарче бежала кровь в жилах. Поняла она и другое: родить ребенка вообще и родить от мужчины, о котором тоскует плоть, – далеко не одно и то же. В первом случае – она обычная женщина, в другом – совершенно иная, не похожая на былую Конни. Словно она прикоснулась к самой сути женского естества, к самому начатку жизни.

Отнюдь не страсть была ей внове, а какое-то неутолимое обожание. Конни всю жизнь страшилась этого чувства, ибо оно лишало сил. Опасалась она и сейчас: если ее обожание слишком велико, она просто потеряет себя, исчезнет как личность, станет рабыней, как самая последняя дикарка. Но рабыней становиться нельзя. И она страшилась своего чувства к Меллорсу, однако бороться с этим чувством пока нет сил. Но побороть его можно. В сердце у Конни закалилась железная воля, которая в два счета справится с очевидным плотским влечением. Уже сейчас можно бы ополчиться на него – во всяком случае, Конни так казалось, – подчинить страсть своей воле.

Да, можно уподобиться вакханке и стремглав нестись по лесу на встречу с Иакхом[16] – блистательным олицетворением фаллоса без какого-либо намека на чувства человеческие. Кто он? Так, услужливый божок. Потеха женской плоти. И незачем подпускать какие-то высокие мотивы! Он всего лишь служитель храма, где царит фаллос, – он его хранитель и носитель, а она – жрица.

Очередное откровение вновь разожгло былую страсть, только теперь мужчина сократился до своего презренного естества, стал лишь обладателем фаллоса. Ну а когда он свою службу сослужит, его можно хоть в клочья разорвать. И она почувствовала в руках, во всем теле силу настоящей вакханки, быстрой, как ртуть, самки, способной одолеть самца. Но на сердце было тяжело. Не хочется больше повелевать и верховодить. Все это бессмысленно и мертво. А обожание дает ей несметные богатства. Чувство это беспредельно, несказанно нежно, глубоко и… незнакомо. Нет, нет, прочь железная, несгибаемая воля. Устала Конни быть сильной, тесно душе в этих сверкающих доспехах. Сбросить их и окунуться в жизнь, чтобы снова во чреве взыграла радостная, бессловесная песнь – обожаю и преклоняюсь! А бояться этого мужчины еще не время…

– Я к соседям на ферму Мэрхей заглянула, – объяснила она Клиффорду. – И миссис Флинт меня чаем напоила. А какая у нее дочка! Такая прелесть! Волосы – как рыжая паутинка. Мистер Флинт уехал на рынок, а мы чаевничали втроем – миссис Флинт, я и малышка. Ты небось не знал, что и подумать.

– Конечно, я волновался. Но потом понял, что ты к кому-то на чай заглянула, – не без ревности ответил Клиффорд. Он не увидел, а скорее почуял перемену в жене; какую – он пока не знал, но решил, что это из-за малышки. И все горести и хворобы жены потому, что у нее у самой нет ребенка, подумал Клиффорд, нет чтобы этак – раз! – и произвела на свет божий в одночасье.

– Я видела, ваша милость, как вы парком шли к выходу, думала, вы решили к нашему приходскому священнику наведаться, – сказала миссис Болтон.

– Верно, я собиралась, но потом свернула к ферме.

Женщины встретились взглядом. Серые, блестящие, пытливые глаза миссис Болтон и голубые, с поволокой, неброско красивые – Конни. Миссис Болтон почти не сомневалась, что у Конни есть любовник. Но вот как она его нашла и где? И кто он?

– Вам только на пользу сходить в гости, поболтать с людьми, – не замедлила ответить миссис Болтон. – Я уже говорила сэру Клиффорду, что ее милости полезно на людях бывать.

– Да, я и сама очень рада, – подхватила Конни. – Ой, Клиффорд, до чего ж славная девчушка, уже с норовом. Волосики пушистые, легкие, словно паутина. Рыжие-прерыжие. Смотрит смело, не стесняется, глаза голубые, как у куклы. Не девочка, а прямо пират маленький.

– Точно, ваша милость, у Флинтов в семье все такие: настырные и блондины, – поддакнула миссис Болтон.

– А ты, Клиффорд, не хочешь на нее взглянуть? Я пригласила их к нам на чай.

– Кого? – с беспокойством воззрился на жену Клиффорд.

– Миссис Флинт с малышкой. На понедельник.

– Ты сможешь их принять у себя в комнате, – решил муж.

– Разве тебе не хочется взглянуть на девочку?! – воскликнула Конни.

– Отчего ж, взгляну, только чаи распивать с ними не собираюсь.

– Ну что ж, – вздохнула Конни, голубые, словно дымкой подернутые глаза неотрывно смотрели на мужа, но видела она не его, а кого-то другого.

– У вас в комнате еще уютнее, – встряла миссис Болтон, – а миссис Флинт даже свободнее себя будет чувствовать без сэра Клиффорда.

Да, у нее, конечно же, есть любовник, обрадовавшись душой, подумала миссис Болтон. Но кто он? Кто? Может, миссис Флинт принесет и отгадку.

В тот вечер Конни не стала принимать ванну. Его запах, его пот, оставшийся у нее на теле, – как самые дорогие реликвии, почти что святыни.

Неспокойно было на сердце у Клиффорда. Он не отпустил Конни после ужина, а ей так хотелось побыть одной. Но она лишь пытливо взглянула на мужа и подчинилась.

– Чего бы тебе хотелось? – натянуто спросил он. – Поиграть в карты? Или чтобы я почитал вслух? Или еще чего-нибудь?

– Вслух почитай.

– Что хочешь: стихи или прозу? Может, пьесу?

– Почитай из Расина, – попросила Конни. Когда-то это было его коньком, он читал Расина с истинно французским шиком, сейчас же блеску поубавилось, он это чувствовал и досадовал. С куда большим удовольствием он послушал бы радио. А Конни шила крохотное шелковое платьице – из своего старого желтого – для дочки миссис Флинт. Она успела выкроить его еще до ужина и сейчас, не слушая громогласного чтеца, безмолвно сидела, а в душе разливалось тихое благоговение.

Изредка его нарушали редкие всполохи страсти – точно отголоски малинового звона.

Клиффорд что-то спросил ее о Расине, и смысл едва не упорхнул от нее вслед за словами.

– О да! Конечно! – кивнула она и посмотрела мужу в лицо. – Это и впрямь великолепно!

И снова его пронзил страх перед этим горящим взором ярко-синих глаз, перед этим внешним тихим спокойствием. Никогда не видел он жену такой. Теперешняя Конни буквально завораживала, не было сил противиться ее чарам, ее колдовской аромат одурманил и сковал Клиффорда. Он продолжал читать (а что еще ему оставалось!), гнусавя и грассируя, а ей казалось, что это ветер гудит в дымоходах. Ни одного слова из Расина она так и не поняла.

Тихое благоговение поглотило ее, точно весенний лес, с радостным вздохом тянущий ветви с набухшими почками навстречу солнцу, теплу. И рядом с ней в этом лесу мужчина, даже имени которого она не знает.

Его несут вперед чудесные сильные ноги, меж ними – чудесная тайна мужского естества. В каждой клеточке своего тела ощущала она этого мужчину, в каждой капельке крови – его дитя. Мысль об этом нежила и согревала, как лучи закатного солнца.