Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 31)

– Милка! – позвала она большого белого бультерьера. – Милка! Ты меня не узнала? Неужели забыла?

Конни боялась собак. Милка чуть отступила и продолжала неистово лаять. Не пройти Конни к охотничьему заповеднику.

Вышла миссис Флинт, ровесница Констанции, в прошлом – учительница. Конни она не нравилась, чувствовалась в ней неискренность.

– Никак леди Чаттерли! Надо ж! – Глаза у миссис Флинт заблестели, она смущенно, по-девичьи зарделась. – Эх, Милка! Как не стыдно лаять на леди Чаттерли! Ну-ка замолчи! – Она подбежала к собаке и огрела ее тряпкой. Только потом подошла к Конни.

– Раньше она меня признавала, – заметила Конни, пожимая руку соседке. Семья Флинт арендовала у Чаттерли землю.

– Да она и сейчас вас помнит. Просто норов показывает, – расплывшись в улыбке, не сводя с Конни чуть смущенного взгляда, сказала миссис Флинт. – Да и впрямь, давненько она вас не видела. Надеюсь, вы себя лучше чувствуете?

– Благодарю вас. Я здорова.

– Мы ведь всю зиму вас, можно сказать, и не видели. Не соизволите ли в дом, я вам свою малышку покажу.

– Хорошо, зайду. Но только на минутку.

Миссис Флинт ринулась вперед – наводить порядок, Конни медленно пошла следом; войдя на кухню, нерешительно остановилась. На плите в чайнике кипела вода. Подоспела миссис Флинт:

– Вы уж меня простите, ради бога. Заходите, пожалуйста.

Они вошли в комнату. Перед камином на коврике сидела маленькая девочка. Стол на скорую руку накрыт к чаю. Неуклюжая и робкая молодая служанка спряталась в коридоре. Малышка была бойкой, рыжеволосой – в отца, с голубыми пытливыми глазами и явно не из пугливых. Она сидела меж подушек, на полу валялись тряпичные куклы и, как теперь принято в семьях, множество игрушек.

– Ой, какая славная девочка! И как выросла! Совсем большая!

Когда малышка появилась на свет, Конни подарила ей шаль, а к Рождеству – целлулоидных утят.

– Ну-ка, Джозефина, посмотри, кто к нам пришел! Кто это, а? Это леди Чаттерли, ты ее узнала?

Отважная кроха беззастенчиво уставилась на Конни – в дворянских титулах она пока не разбиралась.

– Иди ко мне, маленькая! Ну? – И Конни протянула руки.

Девочке, очевидно, было все равно. Конни подхватила ее с пола и усадила к себе на колени. До чего ж приятно чувствовать теплое, нежное тельце, трогать мягкие ручонки, безотчетно сучащие ножки!

– Я только что села чаю попить. Люк уехал на рынок, вот я свободой и пользуюсь. Выпейте со мной чашечку, а? Вы, конечно, не к такому чаю привыкли, но все ж не откажите.

Конни не отказала, хотя ее и укололо замечание хозяйки: мало ли какой чай она пьет. Миссис Флинт принялась накрывать на стол заново, выставила лучшие чашки, самый нарядный чайник.

– Только вы, бога ради, не хлопочите, – попросила Конни.

Но для миссис Флинт в этих хлопотах самая радость. Конни забавлялась с малышкой. Поразительно: такая кроха, а уже проснулось женское своеволие. Конни доставляло поистине чувственное наслаждение это маленькое теплое тельце. Новая жизнь! Такая беззащитная, а потому и не ведающая страха! А взрослых страх держит в узилище! Она выпила чашку крепкого чаю, съела ломоть вкусного хлеба с маслом и вареньем из тернослива. Миссис Флинт и стыдливо краснела, и сияла от счастья, и волновалась, точно перед ней не Конни, а храбрый рыцарь. Они разговорились, разговор получился задушевный, истинно женский, и обе остались довольны.

– Вы уж простите за плохой чай, – вздохнула миссис Флинт.

– Что вы! Он много вкуснее, чем дома! – ответила Конни и не слукавила.

– Ну уж! – Миссис Флинт, конечно, не поверила.

Но вот Конни поднялась.

– Мне пора, – сказала она. – Муж знать не знает, где меня искать. Еще подумает что-нибудь.

– Ему и в голову не придет, что вы у нас. – Миссис Флинт возбужденно хохотнула. – Придется ему по всей округе гонцов рассылать.

– До свидания, Джозефина. – Конни поцеловала малышку и взъерошила рыжие жесткие кудерьки.

Миссис Флинт по столь торжественному случаю бросилась открывать наглухо запертую и заставленную вещами парадную дверь, что выводила в палисадник, огороженный кустами бирючины. По обеим сторонам тропинки рядами выстроились пышные бархатные примулы-аврикулы.

– Какие красивые! – похвалила Конни.

– Мой Люк их «примусы» называет, – рассмеялась миссис Флинт. – Возьмите-ка с собой.

И принялась с готовностью срывать лимонно-желтые, с пушком, цветы.

– Хватит! Хватит! – остановила ее Конни. Они подошли к садовой калитке.

– Вы каким путем пойдете? – поинтересовалась миссис Флинт.

– Через заповедник.

– Подождите, посмотрю, загнали коров или нет. Нет еще. Ворота заперты, вам придется через ограду перелезать.

– Ничего, перелезу.

– Давайте-ка я вас хоть до загона провожу.

Они пошли по скудной – после кроличьих набегов – лужайке. В лесу птицы уже завели радостные вечерние песни. Пастух скликал отбившихся коров, и они медленно возвращались по исхоженной, с проплешинами, луговине.

– Припоздали они сегодня с доением, – с упреком заметила миссис Флинт, – пользуются тем, что Люк затемно вернется.

Они подошли к ограде, за которой топорщил иголки молодой густой ельник. Калитка оказалась запертой. С другой стороны на траве стояла пустая бутылка.

– Это егерь оставил, для молока, – пояснила миссис Флинт. – Мы ему сюда молоко носим, а он потом забирает.

– Когда?

– Да когда ему случится мимо идти. Чаще по утрам. Ну что ж! До свидания, леди Чаттерли! Приходите, не забывайте. Мы вам всегда рады.

Конни перелезла через ограду и оказалась на тропе меж густых молодых елей. А миссис Флинт бегом поспешила через пастбище домой. На голове у нее была смешная, старомодная шляпка, одно слово – учительница. Конни не понравился молодой ельник: очень мрачно, и дышать тяжело. Она ускорила шаг и опустила голову. Вспомнилась дочурка миссис Флинт. До чего ж милое дитя. Правда, ноги кривоваты – в отца. Уже сейчас заметно, хотя, может, с годами выправится. Как греет сердце ребенок! Как полноценна жизнь матери! И как бесстыдно миссис Флинт хвастала своим материнством! У нее есть то, чего нет и, скорее всего, никогда не будет у Конни. Да, миссис Флинт гордилась, и еще как! И Конни – совсем против воли – позавидовала ей, пусть чуть-чуть, но позавидовала.

Вдруг она вздрогнула и даже вскрикнула от страха. На тропе стоял мужчина! Стоял недвижно, упрямо, и преграждал ей путь. Это был егерь.

– Ты как здесь очутилась? – изумленно спросил он.

– А ты как? – еще не отдышавшись, прошептала Конни.

– Ты откуда? Из сторожки?

– Нет. Я была на ферме Мэрхей.

Он внимательно, испытующе посмотрел на нее, и она виновато потупилась.

– А сейчас куда? В сторожку? – сурово спросил он.

– Нет. Уже некогда. Я просидела у соседей, а дома не знают, где я. И так опаздываю. Впору бегом бежать.

– Ты меня избегаешь, что ли? – насмешливо спросил он.

– Нет, что ты! Мне только…

– Только – что? – оборвал ее егерь. Подступил к ней, обнял. Она почувствовала, как он прижимается животом к ее телу, как шевелится, пробуждается его ненасытная плоть.

– Нет, не надо! Не сейчас! – выкрикнула она, отталкивая его.

– Почему ж не сейчас? Только шесть. Еще есть полчаса. Не уходи! Не уходи! Мне без тебя плохо.

Он еще крепче обнял ее, и она почувствовала, сколь велико его желание. Первое побуждение Конни, укоренившееся с юности, – бороться. Вырваться на свободу. Но странное дело: что-то удерживало, не пускало, точно внутри тяжелые гири. Она чувствовала нетерпение его плоти, и сил бороться уже не осталось. Егерь огляделся:

– Пойдем! Пойдем вон туда! – Он углядел в чаще ельника прогалину с совсем юными деревцами. И позвал взглядом Конни. Но во взгляде его, неистовом и горячем, она не нашла любви. Впрочем, силы уже покинули ее. Ни шагу ступить, ни руки поднять. Она подчинилась ему.

Меллорс потащил ее сквозь колючий, стеной стоявший ельник. С трудом добрались они до прогалины, нашли кучу валежника. Егерь разворошил ее, расстелил куртку и жилет, сам остался в рубашке и брюках. Он застыл, точно зверь перед прыжком, и взгляд – точно у загнанного судьбой зверя. Но звериную страсть свою смирил: бережно-бережно помог ей лечь. Конни словно окаменела, и, раздевая ее в нетерпении, Меллорс порвал застежки.

Распахнул рубашку, и Конни почувствовала прикосновение его голой груди. С минуту он лежал на женщине не шевелясь, тело его напряглось и подрагивало. Потом неистово заходило вверх-вниз. И, не в силах сдержать накопившееся сладострастие, он почти тут же разрядил себя. Как чутко Конни вняла этому: во чреве одна за другой покатились огненные волны. Нежные, легкие, ослепительно сверкающие; они не жгли, а плавили внутри, – ни с чем не сравнимое ощущение. И еще: будто звенят, звенят колокольчики, все тоньше, все нежнее – так что вынести невмоготу. Конни даже не слышала, как вскрикнула в самом конце. Но до чего ж быстро – слишком быстро! – все разрешилось. Раньше она попыталась бы своими силами достичь удовлетворения, однако сейчас все совсем по-другому. Непослушны руки, неподвластно тело – не получится у нее больше использовать мужчину как орудие. Ей остается только ждать смиренно и, чувствуя, как внутри убывает и слабеет его плоть, лишь горестно стенать про себя. И вот настает ужасный миг: тела уже разъяты, а все ее естество еще нежно внемлет чудесному гостю, взывает ему вслед, – так актиния, эта морская хризантема, каждым лепестком тянется за убывающей в отлив водой: вернись, вернись, напои меня и насыть! Конни бессознательно подалась вперед, снова прильнув к телу мужчины, и он застыл, долее не отстраняясь! Конни вновь почувствовала в себе его плоть. Словно внутри постепенно распускался прекрасный цветок – наливался силой и врастал в глубь ее чрева, все дальше и дальше, заполняя все вокруг. И не чувствует уже Конни, как ритмично движется тело мужчины, снова волна за волной накатывает блаженство, и все полнее и мощнее; они достают до сокровеннейших уголков плоти и души, и вот уже волны эти захлестнули, поглотили без остатка, и крики, безотчетные и бессловесные, рвутся из груди Конни. Из чрева самой ночи рвется наружу жизнь! И мужчина, благоговея и робея, внял ей и выплеснул свои животворящие соки. С ними выплеснулась вся его страсть. Он затих, приходя в себя, разомкнулись и ее объятия, она тоже лежала неподвижно. Вряд ли они сейчас чувствовали друг друга рядом, страсть ослепила и оглушила обоих. Вот он пошевелился, видно вспомнил, что лежит голый, беззащитный – в лесу. И Конни почувствовала, как разделяются их тела, как вновь она остается одна. Нет, нет, не смирится душа с этим! Он должен ее согревать и защищать всегда.