Дэвид Лоуренс – Любовник леди Чаттерли (страница 29)

Назавтра она снова пошла в лес. День выдался тихий, но пасмурный. У зарослей лещины на земле уже показался сочно-зеленый пушок, деревья молча тужились, выпуская листья из почек. Она чувствовала это всем своим телом: накопившиеся соки ринулись вверх по могучим стволам к почкам и дали силу крохотным листочкам, огненно-бронзовым капелькам. Словно полноводный поток устремился вверх, к небу, и напитал кроны деревьев.

Она вышла на поляну, но егеря там не было. Фазанята уже выбирались из гнезд и носились, легкие как пушинки, по поляне, а рыжие куры в гнездах тревожно кудахтали. Конни села и принялась ждать. Просто ждать. Она смотрела на фазанят, но вряд ли видела их. Она ждала.

Время едва ползло, как в дурном сне. Егеря все не было. Да она и не очень-то надеялась встретить его. После обеда он обычно не приходил. А ей пора домой, к чаю. Как ни тяжко, нужно идти.

По дороге ее захватило дождем.

– Что, снова льет? – спросил Клиффорд, увидев, что жена отряхивает шляпу.

– Да нет, чуть моросит.

Чай она пила молча, поглощенная своими мыслями. Как хотелось ей увидеть сегодня егеря, убедиться, что все – самая взаправдашняя правда.

– Хочешь, я почитаю тебе? – спросил Клиффорд.

Она взглянула на мужа. Неужели что-то почуял?

– Весной со мной всегда непонятное творится. Пожалуй, я немного полежу.

– Как хочешь. Надеюсь, ты не заболела?

– Ну что ты. Просто сил нет – так всегда по весне. Ты позовешь миссис Болтон поиграть в карты?

– Нет. Лучше я послушаю радио.

И в его голосе ей почудилось недовольство. Она поднялась в спальню. Услышала, как заверещал приемник: дурацким бархатно-въедливым голосом диктор распространялся об уличных зазывалах и сам весьма усердствовал – любой глашатай стародавних времен позавидует. Конни натянула старый лиловый плащ и шмыгнула из дома через боковую дверь.

Изморось кисеей накрыла все вокруг – в парке таинственно, тихо и совсем не холодно. Она шла быстро, ей даже стало жарко – пришлось распахнуть легкий дождевик.

Лес стоял под теплым вечерним дождем молчаливый, спокойный, загадочный; зарождается жизнь и в птичьих яйцах, и в набухающих почках, и в распускающихся цветах. Деревья голые, черные, словно сбросили одежды, зато на земле уже выстлался зеленый-зеленый ковер.

На поляне по-прежнему никого. Птенцы укрылись под крыльями квочек, лишь два-три самых отчаянных бродили по сухому пятачку под соломенным навесом. На ножках держались они еще неуверенно.

Итак, егерь не объявлялся. Значит, нарочно обходил сторожку. А может, что случилось? Может, наведаться к нему домой?

Видно, ей на роду написано ждать. Своим ключом она отперла дверь. В сторожке чисто. В банке – зерно, в углу аккуратно сложена свежая солома. На гвозде висит фонарь-«молния». Стол и стул на том месте, где вчера лежала она.

Конни села на табурет у двери. Как все покойно! По крыше шуршит дождь, на окне – паутина мелких капель, ни ветерка. В сторожке и в лесу тихо. Богатырями высятся деревья, темные в сумеречных тенях, молчаливые, полные жизни. Все вокруг живет!

Скоро ночь, значит, пора уходить. Егерь, видно, избегает ее.

И тут он неожиданно появился на поляне, в черной клеенчатой куртке, какие носят шоферы, блестящей от дождя. Взглянул на сторожку, приветственно поднял руку и круто повернул к клеткам. Молча присел подле них, внимательно оглядел, тщательно запер на ночь. И только потом подошел к Конни. Она все сидела на табурете у порога. Он остановился у крыльца.

– Значит, пришли! – по-местному тягуче проговорил он.

– Пришла! – Она посмотрела ему в лицо. – А вы что-то припоздали.

– Да уж… – И он отвел взгляд в сторону леса. Она медленно встала, отодвинула табурет и спросила:

– А вы хотели прийти?

Он пытливо посмотрел на нее:

– А что люди подумают? Дескать, чего это она наладилась сюда по вечерам?

– Кто что подумает? – Конни растерянно уставилась на егеря. – Я ж вам сказала, что приду. А больше никто не знает.

– Значит, скоро узнают. И что тогда?

Она снова растерялась и ответила не сразу:

– С чего бы им узнать?

– А о таком всегда узнают, – обреченно ответил он.

Губы у нее дрогнули.

– Что ж поделать, – запинаясь, пробормотала она.

– Да ничего. Разве что не приходить сюда… если будет на то ваша воля, – прибавил он негромко.

– Не будет, – еще тише ответила она. Он снова отвел взгляд, помолчал.

– Ну а когда все-таки узнают? – наконец спросил он. – Подумайте хорошенько. Вас с грязью смешают: надо ж, с мужниным слугой спуталась.

Она взглянула на него, но он по-прежнему смотрел на деревья.

– Значит ли это… – она запнулась, – значит ли это, что я вам неприятна?

– Подумайте! – повторил он. – Прознают люди, сэр Клиффорд, пойдут суды-пересуды.

– Я могу и уехать.

– Куда?

– Куда угодно. У меня есть свои деньги. От мамы мне осталось двадцать тысяч, я уверена, Клиффорд к ним не притронется. Так что я могу и уехать.

– А если вам не захочется?

– Мне все равно, что со мной будет.

– Это так кажется! Совсем не все равно! Безразличных к своей судьбе нет, и вы не исключение. Не забудете вы, ваша милость, что связались с егерем. Будь я из благородных – дело совсем иное. А так – как бы вам жалеть не пришлось.

– Не придется. На что мне всякие титулы! Терпеть их не могу! Мне кажется, люди всякий раз насмехаются, обращаясь ко мне «ваша милость». И впрямь ведь насмехаются! Даже у вас и то с насмешкой выходит.

– У меня?!

Впервые за вечер он посмотрел ей прямо в лицо.

– Я над вами не насмехаюсь.

И она увидела, как потемнели у него глаза, расширились зрачки.

– Неужто вам все равно, даже когда вы так рискуете? – Голос у него вдруг сделался хриплым. – Подумайте. Подумайте, пока не поздно.

В словах его удивительно сочетались угроза и мольба.

– Ах, да что мне терять, – досадливо бросила Конни. – Знали б вы, чем полнится моя жизнь, поняли б, что я рада со всем этим расстаться, но, быть может, вы боитесь за себя?

– Да, боюсь! – резко заговорил он. – Боюсь! Всего боюсь.

– Например?

Он лишь дернул головой назад – дескать, вон, кругом все страхи.

– Всего боюсь! И всех! Людей! – И вдруг нагнулся, поцеловал ее печальное лицо. – Не верьте. Мне тоже наплевать. Будем вместе, и пусть все катятся к чертовой бабушке. Только бы вам потом жалеть не пришлось!

– Не отказывайтесь от меня, – истово попросила она.

Он погладил ее по щеке и снова поцеловал – опять так неожиданно – и тихо сказал:

– Тогда хоть пустите меня в дом. И снимайте-ка плащ.

Он повесил ружье, стащил с себя мокрую куртку, полез за одеялами.

– Я еще одно принес. Так что теперь есть чем укрыться.

– Я совсем ненадолго, – предупредила Конни. – В половине восьмого ужин.