Дэвид Лоуренс – Джек в Австралии (страница 12)
— Я говорил Тому, — объяснил мистер Эллис, — что ему надо поехать с работниками на корчевание и заодно заехать к его тетке Гринлоу на стрижку овец; затем, вернувшись от нее, до Рождества снова взяться за раскорчевку кустарников. Ты бы мог поехать с ним, Джек. Теперь девочки дома, и мы вполне можем управиться без тебя. Разумеется только до Рождества; к жатве вы оба нам нужны.
Мертвое молчание. Джеку не хотелось ехать.
— Вернетесь от нее на корчевку и опять приметесь за дело… Необходимо, чтобы земля числилась за мною. Мальчуганы растут и захотят когда-нибудь иметь свои фермы. А кроме того, — он повернулся в сторону Ma, — дом слишком переполнен; нам нужно место для Герберта, когда он начнет поправляться. — И Па снова принялся резать табак.
— Джек не может сейчас оставить Герберта, — сказала Мери спокойно, — он никого другого не подпускает к себе.
— Как так? — спросил мистер Эллис, поднимая глаза.
— Герберт не дает мне ухаживать за собой, все зовет Бо.
Мистер Эллис молча опустил голову.
— В таком случае, — медленно промолвил он, — в таком случае мы должны немного обождать. Где же, наконец, этот проклятый Ракетт? Ведь это, наконец, его дело!
Снова продолжительное молчание.
Моника пододвинулась к Джеку, казалось, пламенно защищая его от изгнания. А в некотором отдалении стояла Мери, подобно сестре Моисея, ожидающая развития хода событий. Джека удивляло и одновременно возвышало в собственных глазах это сосредоточенное на нем внимание девочек и ему казалось, что в груди его рождается новая сила, превращающая его в мужчину.
Послышался лошадиный топот. Кто-то приехал верхом. Это был рыжий Казу. Он спрыгнул с лошади и медленно приближался.
— Герберт не помер? — спросил он, смеясь.
— Поправляется, — коротко ответил Па.
— Пойду, взгляну на него, — сказал Казу, садясь на крыльце и снимая сапоги.
— Не буди его, если он спит и не испугай, ради бога, — попросил Джек, волнуясь за своего пациента.
Казу бросил на Джека неприязненный, вызывающий взгляд.
— Испугать его? Чем?
— Джек всю ночь просидел у него, — сердито вмешалась в разговор Моника.
— Он был ночью при смерти, — добавил Джек.
Мертвое молчание.
Казу глядел в упор, насторожившись, как зловещая птица. Затем в одних носках вошел в дом.
— Он действительно был при смерти, Джек? — спросил Том.
Джек кивнул головой; он почувствовал, как душа его холодеет.
— Если доктор Ракетт скоро не вернется, разыщи его, Том. А ты, сынок, пойди-ка отдохнуть, — сказал мистер Эллис.
— Идем, Бо, — уговаривала Моника, взяв его под руку. — Мери разбудит тебя, когда Герберт проснется.
И она увела его. Казу стоял на веранде, наблюдая за ними.
Вернувшись, Моника вызывающе взглянула на Казу:
— Он спас жизнь Герберту!
— Кто его просил об этом? — возразил Казу.
Том и Джек должны были ехать на следующий день. Девочки натащили из шкафов всякого добра: одеяла, фонарь, сковороды, горшки, и все уложили в приготовленные для этого мешки.
— Берите все, что каждому из вас нужно, — посоветовал Па. — Возьмите каждый по топору и по ружью. Джек Грант, нет ли у тебя где-нибудь в ящике седла? Если я отдам тебе свое, то у меня здесь не хватит.
— Где-то должно быть.
— Тогда достань его. Ты можешь оседлать Люси. Отсюда до леса, до настоящего первобытного леса — сорок миль. Если ты когда-нибудь заблудишься в нем, отпусти поводья, и Люси тебя приведет обратно домой.
Седло было вынуто из пыльного ящика. Все столпились вокруг него. Джек приготовился к общему восхищению. Но его сразу осадил насмешливый смех Моники. Как жестоко она умела издеваться!
— Хорошее седло! — сказал Джек.
— Не сказал бы, — заметил Ленни.
— Что в нем плохого, Том?
— Скользкое, плохой формы, без карманов; страшно неудобное.
Ленни внимательно осмотрел марку лондонской фирмы. Распаковка продолжалась под наблюдением Тома. Хлыст, желтая попона, поводья, ремни, уздечка с двойными кольцами и трензелем, никелевые шпоры и блестящие стремена. Кожаные брюки, шелковая куртка, батистовые галстуки, кожаные гетры и перчатки довершили общее потрясающее впечатление. Все это было роскошным подарком теток, на которых он до сих пор был зол.
Том, посреди действа раскладки, не выдержав, застонал и ушел, но вскоре вернулся обратно. Гог и Магог завладели седлом, надели его на бревно и с восторгом взгромоздились на него. Моника так неприятно и грубо — точно чужая — подсмеивалась над ним, будто ненавидела его, почти так же как Казу. А Ленни хихикал из озорства.
— Замолчи! — одернул его Том и, схватив мальчика за хлястик, вышвырнул его из сарая.
— Ну, а теперь возьми-ка синюю, — сказал он, подразумевая на самом деле желтую попону, — прицепи стремена, вынь уздечку. Все же остальное спрячь обратно. Ну и ерунда! Я рад, что не мне придется ехать на такой коже, да делать нечего, мальчик, все равно другого нет. А ты, Моника, прекрати свой глупый смех, он никому не нужен.
— Да оградит тебя и впредь братская любовь, — уходя, ядовито усмехнулась Моника.
Оставшись один, Джек внезапно почувствовал себя усталым.
ГЛАВА VII
Джек чувствовал себя вполне удовлетворенным в лесном житье-бытье с Томом. Возможно, что это было наиболее счастливое время всей его жизни Он избавился от непонятных, новых осложнений, которые плела вокруг него судьба. И вместе с тем он оставался в столь любимой им семье. Он ведь был с Томом, который в сущности был в ней главным лицом. Сердцевиной дерева. Действительность бывает одновременно и болезненной и засасывающей. Счастье приходит тогда, когда что-то пережив, мы получаем минуту передышки, во время которой имеем право забыться. Попросту говоря, счастье — это лишь праздничное переживание. Счастье же всего существования заключается в том, чтобы оказаться истрепанным жизнью, раненным ею, погоняемым и введенным ею в соблазн, заполненным и опьяненным ею, во имя борьбы за нее ради нее. В этом и есть истинное счастье.
В Западной Австралии наступила весна, чудо нежной лазури, хрупкой, неземной красоты. Земля была полна необычайных цветов, звездочек, перышек, голубых, белых, пунцовых, целый мир неведомый оттенков. Мнилось, — находишься в новом раю, из которого человек не был изгнан.
Деревья в утренней мгле призрачно-неподвижны; аромат цветущих эвкалиптов, запах горящих в костре веток и листьев; склоненные грозди цветов, отяжелевшие от росы; кустарник после дождя; горьковато-сладкий запах свежесрубленного дерева.
А звуки! Крик сорок, болтовня попугаев, щебетанье неведомых птиц в чаще! Перекличка кенгуру в райской дали! А треск кузнечиков в полуденную жару! Удары топоров, голоса лесорубов, шум свалившегося дерева. Таинственная ночь, нависшая над лагерным костром.
Повсюду красные резиновые деревья. Их крупные, перистые, медово-сладкие цветы распускаются клубками, твердые, грубо очерченные, бронзово-красные стволы возвышаются подобно колоннам или, срубленные, грустно лежат и испускают дух.
Весна: короткая, быстрая, бурная, цветущая западно-австралийская весна в августе месяце.
Вечером небольшой, ароматный огонек потрескивает среди поваленных деревьев. Том стоит, подбоченясь, отдавая распоряжения, в то время, как черный чугунок, подвешенный на ветке покачивается над огнем. Вода кипит, в нее бросают щепотку чаю. «Снимай с огня!» — кричит Том. Джек отпускает ветку и котелок соскальзывает на землю. Тогда он хватает его за ручку и поднимает. Чай готов.
У корчевателей была хижина, разделенная надвое. С одной стороны помещались лошади. С другой — жили люди. Внутри — нары. На стенах висела одежда. А в нескольких ящиках лежали запрятанные на случай воровства все их драгоценности: часы, ножи, бритвы, зеркала и т. п. Но часто, поддразнивая друг друга, рабочие перепрятывали то бритву, то любимые часы.
Перед самым лагерем была сложена печь, в которой пекся хлеб и жарилось мясо. С одной стороны, был колодец — насущная необходимость, — снабженный навесом, воротом, веревкой и ведром.
Рабочие строго-настрого наказали Джеку ни на минуту не удаляться из поля их зрения. Таинственная бесконечность дебрей произвела на него глубокое впечатление.
«Что бы сказал на все это отец?» — подумал он, причем и сам отец, и его мир, и его боги как-то съеживались и превращались в пыль при мысли о величии первобытного леса. Он чувствовал, что здесь человеческая жизнь должна начинаться заново. Жилище, которое они с Томом себе соорудили, состояло, главным образом, из переплетенных веток. С помощью топора и большого ножа, они построили себе дом, достойный чернокожего короля. Снаружи устроили кухню, в дерево вбили колья и на них развесили сковороды и кастрюли; большущий пень стал столом, а маленькие — табуретками.
К северу от места корчевки был расположен центр поселения, с харчевней, мельницей, лавкой и двумя-тремя жилыми домами; еще дальше находилось несколько ферм.
Джек научился вырубать колья для заборов и распиливать стволы на доски. В свободное время они охотились на маленьких кенгуру и грызунов.
Оказавшись в настоящей глуши, Джек решил, что ему непременно следует написать домой. Письма из дому почти не интересовали его, бесконечные разглагольствования были ему, пожалуй, даже противны. Он часами не распечатывал их и прятал в сарае; иногда мыши сгрызали их и таким образом читали за него. Это равнодушие нисколько не смущало его. Остальные мужчины поступали так же. Кроме того, письма были невыгодны. Почтовая марка стоила полшиллинга, а письмо шло два месяца. В ожидании ответа проходило четыре месяца. И когда он писал матери что-нибудь важное, например о деньгах, и в течение нескольких месяцев с нетерпением ждал ответа, то в ее письмах об этом уже обычно не упоминалось: зато, из-за какого-нибудь пустяшного насморка, о котором он давно позабыл, поднималась целая буря эмоций. Какой был смысл, когда из дому писали: «у нас настоящая ноябрьская погода, холодно, туман и дождь», а он сам в это время жарился на солнце? Он обещал матери писать ей каждую неделю. Ну а мать — это мать, и он решил сдержать слово. В течение месяца исполнял его, но в лесу потерял счет не только месяцам, но и дням. Он достал из кармана письмо матери: «В твоем письме из Коломбо ты пишешь, что простудился. Берегись в Австралии дождливой погоды. Я отлично помню тамошний климат. Мы очень тоскуем по солнцу с тех пор, когда вернулись в Англию. Я от души надеюсь, что ты находишься на хорошей ферме, где добрая хозяйка, которая наблюдает за тем, чтобы ты не выходил в дождь и не промокал насквозь…»