Дэвид Лоуренс – Джек в Австралии (страница 11)
— Зачем же ты унижаешься?
Она медленно подняла на него глаза и снова в нем шевельнулось что-то горячее, при виде ее необыкновенного, смуглого, смиренного, и все же такого уверенного лица.
— Какая есть! — ответила она с загадочной усмешкой.
— Смешно быть такой, — ответил он и смутился. Он подумал о вызывающей дерзости Моники.
— Какая есть, такая и есть, — все с той же удивительной, терпкой, но доверчивой улыбкой, ответила Мери, уходя с подносом и свечкой.
Джек был рад ее уходу.
Наиболее тяжкая часть ночи. Ничего не произошло — и это-то, может быть, и было самое плохое.
Мысль о Монике повергла душу Джека в субъективный трепет, мысль о Мери — в объективный, то есть Моника была до известной степени в нем, его частицей, его кровью, — как сестра; а Мери — вне его, как, например, юный темнокожий, — но обе владели его душой. И все же он был одинок, один на всем белом свете.
Медленно проходила ночь. И жуткие мысли роились в голове мальчика, мысли, отделаться от которых он был уже не в силах. Ему казалось, что этой ночью он попал в какую-то непролазную чащу. И что выхода из нее нет. Он понимал, что никогда больше из нее не вылезет.
От страха он проснулся. Что это — уже первые лучи зари? Больной зашевелился. Джек быстро подошел к нему.
Герберт открыл глаза и молча посмотрел на Джека. Сознательный, но мгновенно снова потухший взгляд. Больной застонал, видимо опять страдая. Что с ним случилось? Он вертелся, бредил, боролся. Затем впал в холодное, безжизненное молчание, как будто бы умирал. Словно он сам или что-то в нем решило умереть. Джек безумно испугался. Со страху он размешал немного водки с молоком и попробовал влить эту смесь с ложки раненому в рот. Живо принес с огня горячий камень, завернул в одеяло и положил в постель.
Затем сел, взял осторожно руку больного и проникновенно нашептывал ему: — Вернись, Герберт, вернись, вернись! — Он всей силой своей воли повелевал неподвижно лежащему «рыжему». Сидел и бодрствовал с нечеловечески сконцентрированной, в одну точку направленной волей. В глазах Герберта снова мелькнула жизнь. «О боже, — подумал Джек. — Я тоже умру. Я сам когда-нибудь умру. Какова будет моя жизнь до тех пор, пока я не умру? Какая жизнь находится между мной и моей смертью?» Он не знал этого. Знал Только, что что-то должно быть. Что он находился в дебрях чужой страны и что он один. И знал, что должен выйти на дорогу, что дорога должна быть найдена.
ГЛАВА VI
Как хорошо очутиться снова на воздухе! Невыразимо хорошо! Комнаты были как гробы.
Мери пришла с рассветом и застала Герберта спящим, а Джека, погруженным в созерцание больного.
— Иди спать, Бо, — тихо сказала она, положив ему руку на плечо.
Джек испуганно посмотрел на нее, как будто она представляла собой частицу этой жуткой темноты. Он хотел бодрствовать, а не спать.
Он стоял во дворе и осоловелыми глазами любовался чудным ранним утром. Затем, раздевшись до пояса, направился к колодцу.
— Полей-ка мне, Ленни! — крикнул он, подставляя голову под насос. Как чудесно было крикнуть кому-нибудь! Ему необходимо было кричать. И Ленни кинулся качать изо всех сил, как маленький бесенок.
Когда Джек из-за полотенца снова выглянул на свет, он увидел небо, озаренное желтым светом, и чуть красноватый горизонт. Все было свежо, полно жизни.
— Будем сегодня утром играть в обезьян, — крикнул Ленни.
Джек покачал головой и растер полотенцем свои белые плечи. Ленни, стоявший рядом в коротенькой фуфайке и штанишках, с интересом наблюдал за ним.
— Можешь отгадать загадку, Ленни? — спросил Джек.
— Постараюсь, — охотно ответил Ленни, а Гог и Магог даже подскочили от удовольствия.
— Что такое Бог? — спросил Джек.
— Ну знаешь, если отец тебя услышит!.. — ответил Лен, неодобрительно покачав головой.
— Да я серьезно! Представь себе, что Герберт умер бы? Я хочу знать, что такое Бог!
— Могу сказать, — заявил Лен. — Бог — это высший закон.
Джек призадумался. Закон выше законов государства! Такой ответ его не удовлетворил.
— А что такое я сам?
— Еще чего! Если ты не поспишь вторую ночь, совсем рехнешься!
— Загадай мне! Загадай мне! — приставал Гог.
— Хорошо. Что такое успех, Гог? — улыбнулся Джек.
— Успех — успех, н-да, успех…
— Успех — это когда ты отрастишь себе большое пузо и на нем будет болтаться цепочка от часов, как у купцов, и еще когда ты сможешь болтать столько вздору, сколько захочешь, — с восторгом вмешался Лен.
— Это была моя загадка! — накинулся на него Гог.
— Спроси меня, спроси меня, Джек! — вопил Магог.
— Что такое неудача?
— Когда у тебя стопчутся подошвы, нечем подвязать штаны, а ты потащишься в кабак и будешь дуть там подонки пива, — хрипел Лен, отстраняя Гога.
— А сам-то ты можешь ответить? — крикнул Лен.
— Нет!
Наглость такого заявления изумила близнецов и они быстро исчезли. Ленни уселся на трехногий стул доить коров и заявил, что успех приходит к тому, кто работает и не пьет.
— Взгляни-ка на Бо, он похож на сову, — сказала за завтраком Грейс.
— Почему вы зовете его Бо? — спросил Лен.
— Нет, на девочку. У него от бессонницы глаза стали вдвое больше, — сказала Моника.
— Ты бы пошел поспать, Джек, — предложила миссис Эллис.
— Поспи немного, — посоветовал мистер Эллис, — тебе сегодня утром и делать ничего не надо.
С наступлением жары Джек опять осовел. Он только наполовину слышал то, что говорилось. Девочки были очень внимательны к нему. Мери отсутствовала; она дежурила при Герберте. Но Моника и Грейс прислуживали ему, как своему господину. Это было ново для него: Моника — вскакивающая, чтобы взять его пустую чашку и снова принести ее полной; Грейс, настоявшая на том, чтобы для него открыли какую-то особенную банку варенья.
При его сонном состоянии их внимание лишь волновало ему кровь. Все это было так ново для него. Из столовой появилась Мери; они все еще сидели в кухне.
— Герберт проснулся и просит, чтобы его развязали. Как ты думаешь, Бо, можно?
Джек молча встал и пошел в комнату бабушки. Герберт лежал совсем спокойно, в полном сознании. Только разбитый и безмолвный. Он взглянул на Джека и пробормотал:
— Не можешь ли ты меня развязать?
Джек немедленно развязал бинты. Моника и Грейс следили за ним из дверей, Мери помогала ему.
— Скажи, чтобы они не входили, — сказал Герберт, обращаясь к Джеку.
Джек кивнул и подошел к двери.
— Он хочет, чтобы его оставили одного.
— Хорошо. — Моника поглядела на него тяжелым, покорным взглядом, как будто приносила ему жертву. Его авторитету они подчинялись безропотно. Грейс шла вслед за ней. Джек медленно покраснел. Он снова подошел к кровати Герберта.
— Мне нужно кое-что, — устало произнес он. — Отошли и эту.
— Уйди, Мери, он хочет, чтобы за ним ухаживал мужчина.
Мери устремила на него долгий взгляд, но тоже подчинилась.
Джеку в голову пришла нелепая мысль, что он должен был бы за это подчинение ее поцеловать. Но ему стало тошно лишь только он представил себе, как он это будет делать.
Герберт был девятнадцатилетним парнем, неотесанным и застенчивым, как дикарь. Юный лекарь должен был оказать ему все услуги, после чего больной немедленно заснул, а Джек вернулся в кухню. Со двора доносились голоса.
Ma и Грейс умывались. Па сидел под шелковицей, держа Элли на коленях, и на ладони резал табак. Том прислонился к дереву, дети уселись рядом. Ленни вскочил и уступил место на пне.
— Садись, Бо, — сказал он, употребляя новое уменьшительное имя.
Моника вынырнула из тени и поглаживала руку Джека. Мери уносила посуду.