Дэвид Левитан – Бесконечный плей-лист Ника и Норы (страница 8)

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Честно говоря, понятия не имею.

Я включаю задний ход и выезжаю с парковки, отправляясь навстречу тому, что случится потом. Меня немного утешает, что я освобождаю место для кого-то удачливого.

И только выехав на дорогу, я понимаю, что понятия не имею, куда мы направляемся.

– Хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

Она молчит, и я решаю, что это значит «нет». Потому что если ты хочешь домой, то говоришь об этом.

Затем я спрашиваю:

– Чем ты хочешь заняться?

Мне кажется, это довольно простой и прямолинейный вопрос. Но она смотрит на меня с выражением совершенного непонимания, словно у нее перед глазами – видеозапись того, как мир разлетается на куски, а я – маленькая надпись в уголке экрана, информирующая о погоде на улице.

Я пробую еще раз.

– Ты голодна?

Она просто подносит руку ко рту и смотрит вперед.

– Хочешь пить?

Судя по всему, она пересчитывает фонари.

– Знаешь какие-нибудь группы из тех, что здесь выступали?

Между нами по сиденью прокатывается перекати-поле.

– Хочешь посмотреть, как монашки целуются?

Я что, правда сказал это вслух?

– Может, поищем инопланетянина, который согласится на секс втроем?

– Нет, – отвечает она. – Я бы лучше посмотрела на монашек.

– Ну ладно, – говорю я, разворачивая машину в сторону Нижнего Ист-Сайда. – Немного бурлеска не помешает.

Я произношу это с уверенным видом, хотя на самом деле имею лишь самое отдаленное представление о том, куда направляюсь. Однажды Дэв рассказывал мне про место, где стриптизерши в костюмах монашек раздеваются под Climb Every Mountain. И это было только одно из представлений. Я решил, что это слишком китчево, чтобы выглядеть развратным, и что сейчас это будет как раз в духе Норы. По крайней мере, мне так показалось.

Пока мы едем через Хьюстон, Нора протягивает руку и включает радио. Старые песни, черная помада: «The Cure», «Pictures of You» – четвертый трек из моего плей-листа о расставании, одиночестве и тоске.

Эта песня, как и все остальные на том диске, посвящалась Трис…

И стоило появиться саундтреку, как мой ум и мое разбитое сердце обеспечили мне картинку к нему. В ту ночь она была уставшей и сказала, что ей нужно прилечь. Перебравшись через спинки сидений, она устроилась сзади. Я думал, что на этом все, но через пять минут у меня зазвонил мобильник, и это была она – звонила мне с заднего сиденья моей собственной машины. Сонным голосом она рассказывала мне, как безопасно и уютно она себя чувствует, как вспоминает все эти поздние поездки, когда возвращаешься с каникул, и как ей понравилось вытянуться на сиденье и чувствовать, будто родители качают ее кровать, – ничего удивительного, учитывая, что дорога проносилась под колесами, а ветки колыхались за окнами. Она сказала, что в такие моменты ей всегда казалось, что машина – это дом, и сейчас благодаря мне она тоже это почувствовала.

В конце концов она уснула, но я держал телефон у уха, и меня убаюкивало ее дыхание, звучащее как будто издалека. И да, я чувствовал себя как дома. Как будто все в точности на своих местах.

– Сейчас мне этого совершенно не нужно, – отвечает Нора. Но не переключает волну.

– Ты когда-нибудь задумывалась об их названии? – спрашиваю я, просто чтобы поддержать разговор. – То есть от чего они?

– О чем ты?

– «The Cure». Переводится как лекарство. Но от чего это лекарство? От счастья?

– И это спрашивает басист группы «Отбитые»?

И я не могу не подумать: «Ух ты, она знает, как мы называемся».

– Дэв подумывает сменить название на «Раздолбаи».

– Может, еще короче? «Долбай»?

– «Дружелюбно долбай»?

– «Чей же это раздолбай»?

– Почему он такой долбаный раздолбай?

Я смотрю на нее.

– Это название группы или утверждение?

– Он не имел права так поступать. Ни малейшего.

Мы снова погружаемся в молчание. И прямо в эту тишину я вбрасываю вопрос.

– Так кто это был?

– Бывший, – отвечает она, немного откинувшись на сиденье. – Тот самый бывший, полагаю.

– Как Трис, – сочувственно говорю я.

Она выпрямляется и с неподдельной злобой смотрит на меня.

– Нет. Совсем не как Трис. Это было по-настоящему.

Я замолкаю на секунду, слушая, как на фоне играет саундтрек к расставанию.

– Это было грубо, – произношу я. – Ты понятия не имеешь.

– И ты тоже. Так что забей. Предполагается, что мы просто хорошо проведем время.

Я принимаю последнюю фразу за извинение. В основном потому, что я хочу, чтобы так оно и было.

Теперь я поворачиваю на Нижний Ист-Сайд, на улицы с названиями, а не просто номерами. Ночь здесь еще только начинается, разномастные хипстеры дымят сигаретами, блуждая по тротуарам. Я паркуюсь на теневой стороне Ладлоу и веду Нору назад по улице, пока мы не оказываемся у розовой двери.

– «Камера обскура»? – спрашивает Нора.

Я киваю.

– Ведите монашек, – говорит она.

Не знаю, должен я постучаться или просто открыть дверь. Ответ появляется в образе крепко сложенного вышибалы, одетого как кролик с эмблемы журнала Playboy.

– Возраст? – спрашивает он.

Я достаю удостоверение своего двоюродного брата из Иллинойса – однажды я выиграл его в упорном состязании в «Xbox».

Нора хлопает по карманам. Без толку.

И как раз когда я думаю: «Вот, черт», – она это произносит.

6. Нора

О черт. ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕРТ, ЧЕЕЕЕЕЕРТ!!!!!!!!!

Как раз сегодня утром я отправила письмо с отказом от зачисления в Браун. И только сейчас, посреди ночи (или это уже утро, почему вообще время не остановилось, когда я увидела Тэла?), до меня доходит. Кибуц в Южной Африке – ОХРЕНЕТЬ КАКАЯ ОГРОМНАЯ ОШИБКА. Типа НИ ХРЕНА СЕБЕ ТАКАЯ. О чем я вообще думала? Мы же расставались пять раз за последние три года. Почему-то на задворках моего сознания таилась уверенность: 1) либо мы с Тэлом разберемся во всем в следующий раз, а коммуна на другом конце света, вдали от семьи и друзей – как раз подходящее место для этого, 2) либо мы снова не сможем разобраться в наших отношениях, но я стану самым, блин, лучшим работником, какого видел этот кибуц; и в качестве бонуса Тэл сдохнет от зависти, когда я безумно влюблюсь в какого-нибудь прекрасного сёрфера из Кейптауна. Тогда я оставлю Тэла пропалывать грядки, а сама выпишусь из кибуца и отправлюсь путешествовать по миру со своим новым возлюбленным-сёрфером, которого будут звать как-нибудь красиво, типа Ндгиджо.

Вот только этого никогда со мной не случится. Как могла девочка, которую все считают умной, впутаться в такую ситуацию накануне вступления во взрослую жизнь – лишить себя всякого будущего? В эти последние несколько недель я скучала по Тэлу так сильно, будто оплакивала его как Злого Бывшего. Я цеплялась за надежду удивить его, без предупреждения явившись в Южную Африку, но когда он оказался ПРЯМО ПЕРЕДО МНОЙ в Манхэттене, что я сделала? Оцепенела. Все мои фантазии о примирении внезапно рассеялись, как только я вспомнила, что всегда была недостаточно хороша для него – недостаточно еврейка, недостаточно политизированная, недостаточно общественно активная. Тэл, конечно, не лживая потаскуха вроде Трис – но кого я обманываю? Он был, как любила напоминать Кэролайн, «двинутым на контроле уродом». Так что прямо сейчас, в этом гребаном «юго», рядом с бедняжкой, с которым я поцеловалась в первые секунды знакомства, на меня наконец снизошло просветление, которого мама, папа и Кэролайн ждали от меня с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать: ХВАТИТ! Кэролайн все это время была права. Лучше, если наши с Тэлом жизненные пути разойдутся.

Вот черт. Я что, только что сказала это вслух? Я пытаюсь сосредоточиться на Нике, но вместо этого в моих мыслях на реверсе проигрываются слова Тэла: «Она болтает о хорошей игре, но когда вы выйдете на поле, ты поймешь, что за этими словами нет ни хрена».

Оловянная Женщина! Блин, Тэл назвал меня Оловянной Женщиной! Я отдала ему девственность и юность – и это все, что он может обо мне сказать? По крайней мере, я должна быть благодарна, что, раз Тэл свалил из Южной Африки обратно в Манхэттен, никого не предупредив, он, наверное, еще не получил мое письмо; я отправила его совсем недавно. Я была настолько одержима своими чувствами, что отправила письмо долбаной международной почтой, хотя могла просто послать по электронной. Я нарисовала на конверте улыбающиеся рожицы! Боже, пусть меня лучше сейчас стошнит.