Дэвид Левитан – Бесконечный плей-лист Ника и Норы (страница 26)

– Что меня действительно пугает, так это то, как много окон по-прежнему горят. Я хочу сказать, в каждом здании, наверное, тысячи ламп остались включенными на ночь. Не слишком-то экономно.

– Наверное, там люди еще работают. Проверяют почту. Зарабатывают очередной миллион. Строят козни тем, кто спит.

– А может, – размышляю я, – они просто думают, что это хорошо смотрится.

Нора фыркает.

– Ты прав. Наверное, в этом дело.

– Твой папа тоже работает где-то тут?

– Нет. Предпочитает Нижний Манхэттен. А твой?

Теперь моя очередь фыркать.

– Сейчас безработный, – говорю я. – Явно потому, что не слишком усердно ищет место.

– Прости.

– Ничего.

– Твои родители вместе?

– Если ты имеешь в виду, что они живут в одном доме, то да. А твои?

– Они влюбились друг в друга еще в старшей школе. Женаты уже двадцать пять лет. По-прежнему счастливы и влюблены. Прямо-таки ошибка природы.

Мы сидим на краю фонтана у здания какой-то компании, наблюдая за цепочкой фар проезжающих мимо машин.

– Так что, часто приходишь сюда? – в шутку спрашиваю я.

– Да. Знаешь, мне нравятся мосты и тоннели – если мне удается сесть на поезд, я пробираюсь по городу, чтобы попасть в Мидтаун. Тусоваться с банкирами, поглощать поглощения и сливаться со слияниями. Для меня все это отчетливо пахнет сексом и рок-н-роллом. Разве ты не чувствуешь в воздухе этот запах? Закрой глаза. Чуешь?

Я и правда закрываю глаза. Я слышу, как проезжают машины, не только перед нами, но и по другим улицам квартала. Я слышу, как здания захватывают пространство. Я слышу биение своего сердца. У меня мелькает мысль, что она сейчас наклонится ко мне и снова меня поцелует. Но, открыв глаза, я обнаруживаю, что она смотрит на меня.

– Ты такой милый. Ты в курсе? – спрашивает она.

Я понятия не имею, что на это сказать. Так что эти слова просто повисают в воздухе, и, наконец, я произношу:

– Ты говоришь это, просто чтобы заставить меня раздеться и залезть в фонтан.

– Я что, настолько предсказуема? Вот блин! – Она вопросительно смотрит на меня, но мне не кажется, что это вопрос.

– Можем вместо этого вломиться в собор Святого Патрика, – предлагаю я.

– Без одежды?

– Мне придется оставить носки. Откуда нам знать, кто ходил там по полу.

– Блин, от идеи с собором придется отказаться. Так и представляю заголовки: «ДОЧЬ ВЛАДЕЛЬЦА ЗВУКОЗАПИСЫВАЮЩЕЙ КОМПАНИИ УСТРОИЛА НЕПРИСТОЙНУЮ ВЫХОДКУ В СОБОРЕ СВЯТОГО ПАТРИКА. «А мы-то думали. что она – милая еврейская девочка, – говорят окрестные жители».

– Ты еврейка? – спрашиваю я.

Нора смотрит на меня так, будто я спросил ее, девушка ли она.

– Конечно, я еврейка.

– И каково это? – спрашиваю я.

– Ты смеешься?

Я что, выгляжу, будто над ней смеюсь?

– Нет, – отвечаю я. – Правда. Каково это?

– Не знаю. Это просто есть. Это не то, что может мне нравиться или не нравиться.

– А что во всем этом нравится тебе больше всего?

– Мне нравится, что в Хануке восемь дней.

– Это определенно что-то для тебя значит.

– Для меня это значит только то, что в детстве я чуть меньше страдала от отсутствия новогодней елки.

– А если серьезно? – спрашиваю я. Мне хочется узнать больше.

– Серьезно?

– Ага. Попробуй.

Она задумывается на мгновение.

– Ладно. В иудаизме есть кое-что, что мне по-настоящему нравится. Как идея. Называется «тиккун олам».

– «Тиккун олам», – повторяю я.

– Именно. Суть в том, что когда-то мир был разбит на части. Весь этот хаос, все эти разногласия. А наша задача – задача каждого человека – попытаться их соединить. Снова сделать его цельным.

– И ты в это веришь? – спрашиваю я. Это не насмешка. Это искренний вопрос.

Она пожимает плечами, а затем, словно наперекор этому жесту, в ее глазах вспыхивает искра.

– Думаю, да. Пожалуй, я не знаю, как именно мир был разбит. И я не знаю, существует ли Бог, который может помочь нам его исправить. Но в тот факт, что мир был разбит на части, я точно верю. Только посмотри вокруг. Каждую минуту – даже каждую секунду – ты можешь думать о миллионе разных вещей. Ты можешь беспокоиться о миллионе вещей. Наш мир – разве тебе не кажется, что он становится все более и более фрагментарным? Мне казалось, что когда я стану старше, мир будет иметь для меня больше смысла. Но знаешь что? Чем старше я становлюсь, тем больше я растеряна. Тем сложнее все оказывается. Труднее. Можно было надеяться, что мы научимся лучше с этим справляться. Но вокруг все больше и больше хаоса. Осколки и фрагменты – они повсюду. И никто не знает, что с этим делать. Я вижу, что хватаюсь за что попало. Ник, тебе знакомо это чувство? То чувство, когда ты хочешь, чтобы все просто встало на свои места? Не только потому, что так и надо, но чтобы доказать – это в принципе возможно? Мне хотелось бы в это верить.

– Ты и правда думаешь, что все становится хуже? – спрашиваю я. – Ну, то есть разве мы не в лучшем положении, чем были двадцать лет назад? Или сотню?

– Да, в лучшем. Но я не знаю, стал ли лучше мир. Я не знаю, может, это не одно и то же.

– Ты права, – произношу я.

– Прости, что?

– Я сказал, «ты права».

– Но никто никогда не говорит «ты права» вот так вот просто.

– Правда?

– Правда.

Тогда она немного наклоняется ко мне. Не случайно. Но это все равно воспринимается как случайность – мы здесь, вместе, этой ночью. И, словно читая мои мысли, она говорит:

– Я это ценю.

И тогда ее голова падает на мое плечо, и все, что я могу ощутить – то, как идеально она к нему прилегает. Я поднимаю взгляд, стараясь разглядеть небо над крышами зданий, увидеть хотя бы намек на звезды. Мне это не удается, и тогда я закрываю глаза и пытаюсь вызвать перед мысленным взором свои собственные, радуясь, что Нора не читает моих мыслей, потому что я не знаю, как бы я себя вел, если бы кто-то настолько хорошо меня знал. Мы сидим в этой городской тишине, которая представляет собой не столько тишину, сколько негромкий шум, и на несколько минут мои мысли отправляются в свободное плавание, в размышления о ее словах.

И тут меня осеняет.

– Может, мы и есть эти фрагменты, – произношу я.

Голова Норы неподвижно лежит на моем плече.

– Что? – спрашивает она. По ее голосу я понимаю, что она не открывает глаз.

– Может, в этом все дело, – с нежностью в голосе говорю я. – То, о чем ты говорила. Расколотый мир. Может, дело не в том, что мы должны находить фрагменты и соединять их. Может, мы и есть эти фрагменты.

Она не отвечает, но я понимаю, что она внимательно слушает. Мне кажется, я постигаю то, чего раньше никогда не знал – хотя еще не вполне уверен, что именно.