Дэвид Левитан – Бесконечный плей-лист Ника и Норы (страница 16)
– Ты, блин, на свидании с ним или что? Он тебе нравится?
– Да, – отвечаю я, потому что не хочу врать. – На самом деле нет, – поправляюсь я, потому что не хочу врать, и, наконец, говорю:
– Точно нет.
Потому что не хочу врать.
Ник… он был человеком, которого я обнаружила совершенно внезапно, а потом оказалось, что я хочу его. И как только я распробовала это чувство, то ощутила, как изголодалась по нему, – но понимаю, что должна признать поражение, потому что вся эта ночь, очевидно, случайность. У меня буквально болит сердце, я не выделываюсь; это боль от неожиданного, короткого скачка во времени, когда я внезапно ощутила желание, стремление и веру – а потом их лишилась. Кого я обманываю? Лучшее в Нике – те черты, о которых, по его мнению, я не имею ни малейшего понятия: тексты песен, плей-листы, верность, – все это было ради Трис.
– Ты рассказала ему обо мне? – спрашивает она. Потому что в школе, в столовой, аккуратные девочки-католички выстраивались в очередь, как костяшки домино. А рядом с ними стояли мы с Кэролайн и Трис, с пирсингом, готичным макияжем, в форме из «C & T» на два размера меньше, чем нужно (у них, не у меня). Трис хвасталась историями о парнях, с которыми встречается, о клубах, в которые ее пускают, о разрешении проходить за сцену – потому что хотела впечатлить Кэролайн. Когда мы в классе оставались наедине, Трис показывала мне миксы, которые Ник делал для нее, песни, которые он ей посвящал, вступительное эссе, которое он помог ей написать для подачи в Институт моды и технологий в Манхэттене.
– Нет, я ему не сказала.
И я рада, что этого не сделала. Я не хотела, чтобы получилось, будто я пытаюсь узнать его, а в итоге оказывается, что единственное, что он знает обо мне, – это то, что я знаю о Трис.
– Зачем ты вообще так поступила? – Я не уверена, какое именно «зачем» меня интересует – зачем она изменяла ему или зачем она дала ему уйти.
– Я проголодалась, – замечает Трис, и я вынуждена согласиться.
– Я тоже.
Она встает, и я принимаю протянутую руку. Она помогает мне подняться, и мне больше не кажется, что наш разговор похож на обмен пленными.
Мы направляемся к круглосуточному магазину корейских продуктов и, словно повинуясь какому-то первобытному инстинкту, обе сразу же идем в отдел печенья. Она открывает пакет «Chips Ahoy», а я открываю пакет «Oreo», и жуем их, стоя в проходе, а владелец магазина за стойкой такой:
– Вы должны заплатить!
А мы с Трис такие:
– МЫ ЗНАЕМ!
Она прислоняет голову к витрине с «Fig Newtons», печеньем с финиковой начинкой, и произносит:
– Как-то так все и вышло. Я встретилась с Ником. Я хотела его – и получила. Но он не хотел отпускать меня. И он был таким, блин, отличным парнем. Так что я не могла отпустить его, хотя на горизонте были и другие.
Засунув в рот большой палец, она выковыривает кусочек шоколадного печенья, застрявший между зубами.
– Дошло до того, что он решил, будто у нас есть будущее. Он выбирал колледж, чтобы быть ближе ко мне. Я имею в виду, он был готов отвергать все эти предложения от адски хороших школ, чтобы пойти в «Рутгерс» и быть поближе ко мне, а я думала, это невозможно, этого просто не может быть. Потому что он сказал «Я тебя люблю». А у меня просто не было ответных чувств. И я знаю, что это совершенно отвратительно – произнести такие слова и не услышать ответа, но мне показалось, что настал подходящий момент, чтобы отпустить его на волю, пусть он сможет найти кого-то еще, кто ответит ему взаимностью, потому что кто-то ведь
Она прерывается, чтобы заглотить очередную порцию «Chips Ahoy». Расправившись с ней, она произносит:
– Я слишком много наговорила или что?
Возможно, Ницше-Трис кое-что и правда понимает. Тэл говорил мне, что любит меня, все повторял и повторял. Но если ты говоришь человеку такие слова, ты потом не начинаешь рассказывать ему, что он недостаточно искусен в постели и должен почитать какую-нибудь книжку по теме, или что лучше иногда использовать темно-красную помаду и надевать обтягивающие юбки, чтобы выглядеть такой же горячей, как лучшая подруга. Если бы Тэл не врал мне, когда повторял, что любит меня, может, сейчас у меня было бы какое-то будущее – у меня, у неудачницы, которая оказалась такой трусихой, что позволила себе поверить в ложные мечты, в ложного бога. Теперь я не уверена, что Тэл вообще мне хоть когда-то нравился, и тем более что я его любила. И кстати, Тэл, я считаю, что у палестинцев должно быть свое государство.
Впервые в жизни я полностью теряю дар речи. Я только что съела тринадцатое печенье «Oreo» за пять минут. Заговорив снова, я замечаю – в висящем за спиной у Трис зеркале, которое отражает весь зал, – что мои губы потемнели от крошек печенья.
– Трис, ты должна объяснить ему почему. Он заслуживает знать. Он не сможет исцелиться, пока не узнает.
Ну вот, значит, Нику не понадобится реабилитационная программа с моим участием. Отлично. Он найдет какую-нибудь девушку, правильную девушку, и станет для нее отличным парнем. Для какой-нибудь счастливицы он станет любовью всей жизни. А я, быть может, потом, когда немного высплюсь после этой совершенно безумной ночи, стану радоваться за него и за будущее, которое его ожидает – нужно только ухватить. Трис просто должна по-настоящему дать ему свободу. Так что я не стану частью его жизни – за исключением этого так называемого свидания. И у меня впереди целая вечность в одиночестве. И это нормально. У фригидных девушек множество способов устроить свою жизнь. Я могу посвятить себя благим делам. Я могу стать представителем гуманитарной миссии ООН (эй, Тэл, иди к черту, козел, я и в ООН верю). У меня за спиной два года католической школы. Я могу стать монашкой, даже если я неверующая. Я смогу научиться делать вид – как Ник делал вид, что я ему нравлюсь. Я буду проповедовать сострадание, и доброту, и необходимость всегда предохраняться в страдающих от голода странах и на выжженных войной территориях. Возможно, я даже стану монашкой, которая целует других монашек, – блин, да я смогу пригласить Бекки Вайнер из летнего лагеря и выяснить, не захочет ли она немного повеселиться. Но я знаю, что через несколько сотен лет, когда Папа Римский постапокалиптической земли будет решать, канонизировать ли меня, он(а) будет иначе смотреть на эти неблагоразумные поступки. Представьте себе, святая Нора страдала от одиночества – такое со всеми случается. А я буду плыть над ними, в своем райско-адском измерении, вероятно, где-то рядом со своим укрытием за полярным кругом, и осознавать, что такой святой я стала именно благодаря этой ночи. Так что я должна благодарить Ника, а не ненавидеть его.
– На тебе его куртка, – говорит Трис. – Мне он никогда не разрешал ее надеть.
Это Трис виновата в том, что моя ночь превратилась в смесь ада и рая, так что, когда она платит за мои «Oreo», меня совершенно не мучает совесть. Я оставляю ее у стойки – она роется в карманах в поисках кошелька. Я готова отправляться домой. Я готова лечь спать одна, проснуться завтра утром и придумать план. Может, стоит даже поговорить с родителями насчет того, что надо бы убедить Кэролайн лечиться. Потому что мы дошли до момента, когда с Трис стало круче и приятнее зависать, чем с Кэролайн, так что у нас явно проблема, которая требует решения.
Я направляюсь к двери и обращаюсь к Трис с последней порцией священной мудрости:
– В следующий раз будь осторожней, потаскушка, – сообщаю я ей.
Она не отвлекается от поисков кошелька, только показывает мне средний палец, украшенный черно-желтым ногтем со стразами в стиле девиц с Джерси.
– Как скажешь, потаскушка, – кричит она мне в ответ.
Мне хватит денег, чтобы взять такси до дома, и пусть водитель только попробует пожаловаться на низкую стоимость проезда до Джерси – пусть катится к черту. Я оглядываю улицу в поисках такси, но вместо этого замечаю Ника – он прислонился к телефонной будке рядом с магазином.
Во мне больше нет ни ненависти, ни унижения, ни сожаления. Я слишком устала для всего этого, слишком измотана и в то же время слишком полна.
Я подхожу к нему и обозначаю крест, ведя рукой от его лба к груди, а затем касаясь ее по обеим сторонам от сердца. Во имя Отца, и Сына, и Святой Норы. Затем я глажу его по щеке – в последний раз, потому что мне нужно это последнее прикосновение, я заслужила его. И говорю ему:
– Теперь ты свободен.
Я иду прочь, засовываю в рот мизинец и указательный палец, чтобы свистнуть проезжающему такси, в полном одиночестве, уже почти что ранним утром, глубоко в недрах большого и страшного Нижнего Манхэттена, но под защитой священного одеяния Сальваторе на моих плечах.
Черт, на мне до сих пор его куртка.
11. Ник
Да пошла она.
Да пошла она к черту за то, что села в то такси. К черту ее за то, что вынесла мне мозг. К черту ее за то, что не знает, чего хочет. К черту ее за то, что втянула меня во все это. К черту ее за то, что она так невероятно целуется. К черту ее за то, что испортила мне впечатление от любимой группы. К черту ее за то, что ушла, почти ничего не сказав мне. К черту ее за то, что не помахала мне рукой. К черту ее за то, что пробудила во мне надежду. К черту ее за то, что превратила надежду в ничто. К черту ее за то, что смылась с моей чертовой курткой.