Дэвид Левитан – Бесконечный плей-лист Ника и Норы (страница 15)

Первый удар битой? Аут. Все не так. Когда этот прекрасно-ужасный поцелуй близился к концу, я открыла глаза и увидела, что Тони, как по расписанию, обыскивает Трис у входа. Я поняла, что окно возможностей для меня вот-вот захлопнется на хрен, то есть, я хотела сказать, накрепко. Я более чем решительна и невероятно безрассудна, так что это не мои гормоны ведут Ника к кладовке, чтобы еще раз облажаться, то есть попытаться; нет, хуже – меня ведет незамутненная глупость, фирменная глупость Норы (та, которая заставляет писать письма с сожалениями Злобным Бывшим), которую мой мозг ценит выше невежества, потому что это фирменная глупость Норы. Она утащит меня по кривой дорожке к тому, что я ненавижу больше всего – к сожалениям.

Я даже не утруждаю себя прелюдией, я бросаюсь вперед, словно Тэл, который на Песах перебрал вина Manishewiz. Я понимаю, что еще слишком рано, что Ник еще не готов, но я-то, черт побери, готова доказывать, что оттаяла и что не оставлю его замерзать. И я думала, что доказала это, что завоевала его – по крайней мере, мне так казалось, что он ответил – в каком-то смысле. А может, то, что я приняла за отклик и взаимное притяжение, возникло только потому, что он просто такой парень, и даже если бы на моем месте была кукла Элмо из «Улицы Сезам», он отреагировал бы так же. Но этот момент промелькнул ужасно быстро. И если я буду честна с собой, то придется признать, что он ответил лишь вполовину. И вряд ли Хулио чувствовал, что приближается Саб-Зиро.

Я больше не буду снова и снова проигрывать это в своих мыслях. Не буду.

Я чувствую себя униженной.

Унижение обжигает лицо, словно клеймо, заставляет меня гореть так, как фригидная девушка и представить не может, – гореть ненавистью. Я ненавижу сожаление, которое пульсирует в каждой артерии, заставляя меня хотеть сожрать чизбургер прямо сейчас. Ненавижу время, ненавижу эту ночь, и если бы я верила в Бога или Богоматерь (тот мимолетный приступ религиозности не в счет), я бы ненавидела и ее.

Я даже ненавижу группу Where’s Fluffy. Мою бывшую любимую группу – теперь она обречена до конца моих дней остаться в памяти как группа, которую я слушала, когда пошла на дно, кхм, как «Титаник». Я ненавижу Кэролайн за то, что она вырубилась, как раз когда мне по-настоящему нужно было с ней поговорить. Ненавижу Тэла за все моменты, когда он говорил: «Нет, лучше вот так» или «Ты все делаешь неправильно». Потому что теперь Ник, моя первая попытка освободиться, тоже знает: я понятия не имею, как это делается. Как будто какой-то мифический бог, создавая людей, разделил их на несколько групп: группе А без усилий достаются горячие взгляды, сексуальность и вся движуха (Кэролайн); группа Б имеет шансы измениться, рано или поздно они во всем разберутся и тоже получат свою долю веселья (Трис); а группа В – это все остальные, бедные неудачники (я), которых бог благословил: «Вы – сами по себе. Большего не ждите».

В каком-то смысле прямо сейчас я ненавижу и Ника тоже. Но кое-кто выше его в списке. Есть человек, которого я ненавижу больше, чем Саддама Хусейна и всех сволочей по фамилии Буш, вместе взятых, ненавижу больше, чем того козла, который закрыл сериал «Моя так называемая жизнь» – так что у меня осталась лишь маленькая, неполная подборка DVD-дисков, в которой не разрешились вопросы, было ли что-нибудь у Анджелы с Джорданом Каталано, развелись ли Пэтти и Грэхем и имели ли какие-то основания намеки на лесбийские отношения между Райан и Шэрон. Мне нужно, блин, найти человека, которого я ненавижу больше всего – я надеюсь, что благодаря этому я смогу убить в себе ту, другую, ненависть – ненависть «сожаления».

Толпа ломится к сцене. Между песнями пауза, и по сцене разливается нескрываемое умиротворение. Ларс Л. настраивает гитару и поправляет микрофон, прислушиваясь к звуку. Ник, наверное, облажался, когда пытался помочь Тони с подготовкой сцены. Ларс Л. знает, как толпа может обратиться против музыкантов, если дать ей хотя бы момент тишины, и он, должно быть, замечает ее порыв, потому что тут же кричит:

– Какую хрень нам играть дальше?

Панк с ирокезом орет ему в ответ:

– Просто сыграй какую-нибудь хренову хрень! – И он еще не успевает закончить фразу, а Эван Э. уже выкрикивает «РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ», барабаня вовсю, и Оуэн О. разражается психоделическим кавером на госпел «I’m Living on God’s LSD». На мгновение я забываю о ненависти, потому что мое тело не может противостоять этому божественному звуку. Песня длится две минуты, и целую минуту я не чувствую ненависти, потому что меня захлестывает восторг – я восхищаюсь Оуэном О., и Эваном Э., и Ларсом Л., потому что они Б. Боги, и все здесь это знают, чувствуют, разделяют это чувство.

А потом я вижу, как из зоны мошпита взлетают вверх кулаки, и слышу выкрики «Оу!», и вижу, как толпа поднимает кого-то над головами, неся на руках, и даже в тусклом свете я не могу не заметить ярко-полосатую расцветку – как у королевы улья. Это Трис толпа подняла на руки, передает вперед, к сцене и, похоже, надеется пропихнуть за кулисы.

И я возвращаюсь к ненависти.

Я развожу толпу в стороны, словно я чертов Моисей, серьезно, как пятизвездочный генерал, капитан Взбешенная Стерва в собственном морском танкере, который с лязгом тащится по пустыне, и лучше, блин, не попадайтесь на моем пути. Через несколько секунд я уже в самом центре мошпита, и, когда наступает мой черед подтолкнуть Трис к сцене, вместо того, чтобы позволить ее ногам прокатиться по моим обращенным вверх ладоням, я хватаю ее за лодыжку, и она падает на пол, а толпе все равно, они уже переключились на кого-то еще и теперь передают вперед его, и Ларс Л. показывает на новую жертву и кричит «ДА» мордоворотам-охранникам.

Трис встает с пола и прикладывает ладонь ко лбу. «БОЛЬНО ЖЕ, БЛИН!» – орет она на меня, и только если бы она рявкнула «ОЙ!», как Ник недавно, моя ненависть смогла бы стать сильнее. Я хватаю ее за руку, так что ей приходится убрать ладонь со лба, и веду ее сквозь толпу, как штурмовик заложника. Я даже не утруждаю себя прощанием с Дэвом и Хантером, которые слились во французском поцелуе и наблюдают, как мы уходим, косясь на нас широко распахнутыми глазами.

Как только мы оказываемся снаружи, я снова обретаю способность дышать, чувствую холодный воздух раннего утра, во мне становится меньше ненависти и больше усталости. Снаружи почти никого, у стены только несколько человек курят сигареты и травку, вокруг тихо – только басы Ларса Л. сотрясают стены, а на дороге сигналят такси. Теперь я наконец слышу себя и спрашиваю Трис: «Зачем?», хотя на самом деле я кричу: «ЗАЧЕМ?», потому что мои уши еще не приспособились к низкому уровню громкости. Но мой пульс уже приспосабливается, замедляется, расслабляется, высвобождается из удушающей хватки клуба, давящего грохота, заполняющей все толпы – бесчисленного множества людей, которые, несомненно, знают все о моей ничтожности, о моем сожалении.

Именно из-за Трис я не могу пробиться к Нику – и я хочу понять почему.

Трис прислоняется к стене здания и трет глаза.

– Я так офигенно устала, – говорит она. – И тебе совершенно на хрен не обязательно так орать.

Кэролайн права, эта дрянь и правда носит кожзам, потому что в юбке из натуральной кожи она точно не стала бы плюхаться на землю, сползая по стене. Трис сидит, прислонившись к зданию, обхватив колени, уткнувшись в них лицом.

Я присаживаюсь рядом с ней и спрашиваю ее снова:

– Зачем?

Она переспрашивает:

– Ник?

Я отвечаю:

– Да.

Она смотрит на меня, словно вот-вот заснет. Ее веки дрожат, и она выглядит почти что симпатичной – здесь, за границами клуба. Вот она какая. Она раскроет перед тобой крайности своего характера, доведет до предела раздражения, а потом резко развернется, как бейсболист, отбивающий мяч в последний момент, и покажется совершенной противоположностью той себя.

Мы с Кэролайн познакомились, еще когда были герл-скаутами, и она никогда не доставляла больших проблем. Но в старших классах оказалось, что даже квакеры не готовы терпеть Кэролайн, и я перевелась следом за ней – из школы друзей объединения «Кантри Дей» в школу «Святейшего сердца», чтобы проучиться там последние два года. Когда мы появились в школе Трис, она решила, что мы – родственные души, посланные ей небесами, и стала ходить за нами, как собачка, мечтая с нашей помощью пролезть на музыкальную сцену Манхэттена. До нее не доходило, что третий человек нам с Кэролайн не нужен. Трис думала, что она одна из нас, потому что ей нравится та же музыка и никто в школе не хочет дружить ни с ней, ни с такими ненормальными, как я и Кэролайн. Мы позволяли ей быть рядом, так что нас становилось уже не двое, а двое с половиной; у нее было чутье на хорошие группы, хотя всегда оставались немалые шансы, что она найдет способ опозориться каждый раз, когда мы брали ее в клуб – например, будет танцевать как безумная, фальшиво подпевать. Но отправьтесь с Трис в Starbucks, и она будет вести себя прилично, по меньшей мере терпимо – она не станет смеяться слишком громко, пытаясь продемонстрировать эмоции. Она – мой спаситель с посохом, который говорит «нет».

Я хочу – но не могу – ненавидеть ее.

Она смотрит на меня, приоткрыв один глаз.