Дэвид Келлер – Сказания Корнуолла (страница 12)
Битва жаб
В юности я провёл некоторое время в ирландском монастыре, обучившись читать, писать и бегло говорить на латыни; всё это казалось весьма важным. Оттуда я отправился странствовать далеко на Восток и жил в Аравии. Я встречал много учёных старцев, которые любезно обучили меня всему, что они знали об алхимии, некромантии и фокусах. В конце концов, без какой иной причины, кроме своего желания, я вернулся в маленький городок Валлинг в Арморике, где был рождён.
Там я немного погостил у своего дядюшки Сесила, повелителя Хубелейров. Он всё ещё убивался из-за смерти своего единственного ребёнка, леди Анжелики.
— Её смерть — это больше, чем личная потеря, — объяснил он. — Останься она жить, выйди замуж за принца Густро и роди детей, линия Хубелейров не пресеклась бы. Твой отец был моим единственным братом, а ты — его единственный сын. Ты странствовал в дальних землях и, может быть, стал намного мудрее. Было бы славно, останься ты жить со мной и стань, когда я умру, повелителем Хубелейров. Мы — маленький народ и основное наше богатство — гордость; но нашим людям нужен мудрец, чтобы возглавлять и печься о них. Мне думается, твоя обязанность — готовиться ко времени, когда ты станешь повелителем.
— Это привлекательная мысль, дядюшка, но у меня другие планы. Я беседовал со многими стариками нашего рода и они рассказали, что некогда мы правили в Корнуолле, где у нас был могучий замок. Моё желание таково, чтобы отправиться в ту далёкую землю и каким-то образом стать властелином Корнуолла, хотя сейчас я понятия не имею, как можно этого добиться. Поскольку у меня имеется упорство молодости, ты ничего не сможешь сделать, чтобы изменить этот план.
— Меня огорчает твоё честолюбие, но, может статься, в этом тебя направляют боги, поэтому я не скажу нет. Вместо этого я дам тебе кошель с золотом и пергамент, принесённый с острова Ланди нашим предком Раймондом, сыном Раймонда Золотого. На этом пергаменте начерчена карта, показывающая, где спрятаны в замке родовые сокровища, которыми наш род связан с Корнуоллом. Я не знаю, каковы они, поскольку их тайна была утрачена за прошедшие годы. Но если ты отыщешь замок, то сможешь восстановить его и ни у кого нет на него больше прав, чем у тебя. Так поспеши же в путь и всегда помни, что ты — Хубелейр.
Поэтому, со временем, я отплыл из Арморики на маленьком рыбацком судне. Благодаря то ли мореходному искусству капитана, то ли попутным ветрам, я наконец высадился на берег Корнуолла. Мой боевой конь, хромой, старый, тощий и кривой на один глаз, не оценил этого путешествия и через час после высадки околел. Поскольку даже человеку моей огромной силы было невозможно далеко уйти пешком, облачённым в доспех, я печально спрятал большую его часть под грудой листвы, тщательно отметив это место, чтобы вернуть эти ценные вещи, когда представится возможность. Затем я отправился в путь, с кинжалом на поясе, длинным мечом и щитом, бьющимся о мою спину на каждом шагу.
Через несколько часов, усталый и проголодавшийся, я достиг большого замка, стоящего посреди огромного луга. Я был уверен, что это древний дом моего рода и что никто, разумеется, никто в Корнуолле, не имел на него больше прав, чем я. Но, к своему великому изумлению, я обнаружил его занятым, ибо характерно выглядящий человек в монашеской одежде стоял на подъёмном мосту, явно поджидая меня. Моей первой мыслью было, что он походит на жабу и тут же меня разозлила его наглость жить в замке Хубелейров. Я решил, что, когда буду править, как властелин Корнуолла, то сразу же выгоню его; но в то время я не стремился сказать ему, что чувствую, поскольку я больше нуждался в крове, пище и тёплом месте у огня, чем в перепалке.
Применив свою лучшую латынь, я объяснил монаху, кто я и откуда пришёл, и заверил его, что я человек культурный, а, значит, не причиню ему никакого вреда и весьма нуждаюсь в любом гостеприимстве и подкреплении сил, которое он может мне предложить. В ответ он рассказал, что является аббатом Руссо[4] и этот замок принадлежит ему, хотя несколько веков назад он находился в собственности старинного рода, который в конце концов его покинул. Он обнаружил замок незанятым и с несколькими друзьями поселился в нём. Он полагал, что не будет никакого вреда в том, чтобы меня принять, хотя, обычно, незнакомцам тут были не рады. Наконец он пригласил меня войти в замок.
Уже смеркалось; его лицо частично закрывал капюшон; сосновый факел, который он нёс, давал больше дыма, чем пламени. Таким образом, по нескольким причинам, я не стал всматриваться в его лицо после того, как мы пришли в пиршественный зал, где у одной стены полыхал в очаге огонь. Оставив меня там, он направился в тень и вскоре вернулся, неся изрядно обглоданный кусок мяса, немного хлебцев и бутылку кислого вина. На этом пиру я угощался с пылом, больше порождённым голодом, чем эпикурейским наслаждением.
Съев всё, что было, я поблагодарил своего хозяина. Теперь, когда он стоял у огня, согревая свои морщинистые голени и мягкие руки, я впервые ясно его рассмотрел. Эти руки, мертвенно-бледные, с бегущими по ним большими синими венами — эти руки с длинными тонкими пальцами и нестрижеными ногтями — заставили меня вздрогнуть; пальцы, шевелящиеся сами по себе, будто живые и независимые от человека, с которым соединялись; вызывали впечатление, что они непохожи на любые человеческие пальцы, которые я когда-либо видел.
Но лицо незнакомца всё же было человеческим. Конечно, это было лицо человека. Было легко посчитать человеком того, кто впустил меня, накормил, а теперь стоял у огня, готовясь заговорить. Я горько сказал себе, что был дураком, подумав иначе о том, кто столь гостеприимно принял меня, но, всё же в том лице, периодически освещаемом пляшущим огнём, было что-то, что полностью охладило меня и заставило торопливо сжать золотое распятие, висевшее на шее — ибо в лице этого человека было нечто, напомнившее мне жабу.
Тонкие, бескровные губы были плотно сжаты и тянулись через всё лицо, примечательное срезанным лбом и дряблыми щеками. Кожа походила на пергамент, тонкий, немного зеленоватый пергамент — и, время от времени, пока аббат стоял в тихих раздумьях, он начинал ритмично дышать ртом, раздувая тонкие щёки, словно рыбий пузырь; тогда он более, чем когда-либо походил на жабу.
Конечно, я не мог высказать своих мыслей. Христианский рыцарь, который всегда должен быть джентльменом, не станет, отведав угощения незнакомца, приняв этим его гостеприимство, платить ему, сказав, как он походит на жабу. По крайней мере, я постарался так не делать, хотя, по-моему, никакой обиды в этом не было и я, разумеется, сперва подумал.
Аббат расспрашивал меня, зачем я отправился в Корнуолл, где я провёл юность и какой у меня военный опыт. На все эти вопросы я отвечал по большей части правдиво, хотя и не желал признаваться ему, что я Хубелейр, прибывший, потребовать наш отчий дом и считающий его незваным гостем, которого сразу же выгонят из замка, если я сумею стать властелином Корнуолла. Он казался очень довольным всем, что я говорил и всё больше качался на ногах, которые казались длиннее ног большинства людей; всё быстрее и быстрее раздувал щёки, прерывая мои замечания странным пыхтением, которое, в моём возбуждённом воображении, походило
— Прекрасный сэр, назвавшийся Сесилом, сыном Джеймса, внуком Дэвида и даже потомком Раймонда, кем бы он ни был, но не сообщивший ни сведений о своём роде, ни его имени, ты прибыл в Корнуолл в подходящее время и твоё появление в этом замке несомненно благоприятно. Как ты, возможно, предположил, ни я, ни мои друзья, которых ты увидишь сегодня вечером, не уроженцы этой дикой страны. Некоторые из нас из Франции, другие из Богемии, а кое-кто из далёких земель за Тартарией, в пустынях Гоби; но все мы братья, связанные узами крови, стремления и огромного честолюбия, которое скоро откроется тебе. Однако же, хотя все мы превзошли некромантию и имеем множество знаний, необычных и смертельных, ни один из нас не искусен в военном деле и применении оружия для защиты или нападения. Такое происходит не из-за нехватки храбрости — о, поверь, прекрасный сэр, когда я скажу, что это происходит не из-за недостатка мужества или смелости, но, скорее, из-за неких телесных недостатков, которые удерживают нас от участия в отважном искусстве войны, восхищающем большинство мужчин. Поэтому мы ищем помощи в других средствах. Но сегодня вечером у нас будет человек, который сразится за нас, если потребуется. Я надеюсь, что этого не произойдёт, но, тем не менее, в сражении может быть нужда — да, несомненно, нужно будет воспользоваться острым мечом, хотя, возможно, лучше использовать твой кинжал.
— О, что до этого, — отвечал я с вынужденной смелостью, — в случае необходимости я могу использовать что угодно. Лично я предпочитаю двуручный меч, который ношу за спиной, но, если комната небольшая и света немного, предпочитаю кинжал. Прежде, убивая великанов, я всегда предпочитал меч, потому что требовалось время, чтобы отрезать их головы, и, конечно, кинжалом это получалось дольше. Тем не менее, в коротком бою с одноглазым драконом в пещере на Канарских островах, я получил большое удовольствие, ослепив его одним ударом кинжала и в следующий момент остриё нашло его сердце. Ты получил бы удовольствие от той маленькой битвы, аббат, и я уверен, что, узрев её, ты бы полностью поверил в мою способность справиться с любой угрозой, которая может возникнуть сегодня вечером.