Дэвид Ирвинг – Тайный дневник врача Гитлера (страница 27)

По дороге к памятнику Танненберга, чтобы присутствовать на похоронах Шмундта несколько дней спустя, Хассельбах по глупости упомянул о деле со стрихнином в разговоре с находившимися рядом с ним офицерами. Это было нарушением его врачебной клятвы хранить тайну и могло стоить ему работы.

На следующий день Гитлер сказал доктору Гизингу, что желудочные спазмы несколько утихли. Гизинг указал на то, что фюрер прекратил приём таблеток от метеоризма, и рассказал о том, как сам принимал их в качестве эксперимента.

– Я рассказал об этом Хассельбаху, – с гордостью заключил он.

Его гордость была неуместна. Гитлер вспылил:

– Вам не следовало этого делать! Я хочу, чтобы дело с таблетками от метеоризма прекратилось. Что бы вы ни говорили против Морелля, он был и останется моим врачом. Я полностью ему доверяю, – Гитлер добавил: – Я докопаюсь до сути сам. Я попросил Брандта встретиться со мной сегодня днём.

Его реакция шокировала врачей. Хассельбах обратился к Борману, но рейхсляйтер не стал вмешиваться. Поэтому вместо этого он отправился к Гиммлеру и взял с собой Гизинга.

Рейхсфюрер СС призадумался.

– Что ж, господа, – сказал он, – дипломаты из вас явно никудышние. Придётся обойтись с Мореллем гораздо аккуратнее. Почему бы не встретиться с Мореллем за чашкой чая или не пригласить его на шнапс и обсудить с ним всё это… ну, знаете, по-дружески? Вы должны понимать, что фюрер безоговорочно доверяет ему, и мы не должны делать ничего, чтобы помешать этому.

Хассельбах был в ярости и сказал:

– Это дело настолько серьёзное, что медицинский или даже гражданский суд наказал бы Морелля, по меньшей мере, за причинение телесных повреждений по неосторожности.

Гиммлер, повысив голос, ответил:

– Герр профессор, вы, кажется, забываете, что как министр внутренних дел я также руковожу общественным здравоохранением. Не вздумайте что-то устроить против Морелля.

Морелль продолжил своё лечение.

2 октября 1944 года

Сегодня в 05:00 Гитлеру вручили важное донесение.

Перед моим приходом доктор Брандт зашел к фюреру, рассказал ему о смерти Шмундта и долго излагал точную версию (причиной смерти стала эмболия).

Жёлтая окраска его кожи исчезла.

В 17:00 фюрер провёл военное совещание в своей комнате! Произвёл на господ очень вялое впечатление. Объективное состояние: значительное улучшение, способен самостоятельно вставать с постели и одеваться.

Обсуждал [другой] ужин с г-жой Марциали [преемницей фрау Экснер на посту диетолога Гитлера], но фюрер отговаривает её от этого и снова ест только овсяную кашу, фруктовое пюре и немного винограда.

Он хочет пять апельсинов, потому что именно этого ему так хочется в данный момент. Просит меня посмотреть, смогу ли я найти что-нибудь в Бергхофе или в Берлине.

Рейхсмаршал Геринг и фельдмаршал Кейтель справлялись о нём.

2 октября 1944 года Морелль самостоятельно отправил образцы кала для анализа во Фрайбург и в Отдел химического анализа Берлинского военного округа в Целендорфе.

Морелль написал Ниссле: “Пожалуйста, немедленно исследуйте прилагаемый образец кала на наличие остатков пищи... Пожалуйста, сообщите мне о своих результатах по телефону до получения письменного отчёта”. Но условия доставки в Германии были хаотичными, и образец не доставлялся во Фрайбург до 19 октября. Прошла ещё неделя, прежде чем Ниссле завершил анализ. (Современные медики сочли бы образец кала, находившийся в пути 3 недели, непригодным для исследования).

Поскольку Гитлер по-прежнему испытывал боль во внутреннем ухе, он послал за доктором Гизингом. Готовясь к осмотру уха, Гитлер спросил:

– Доктор, как вы узнали об этих таблетках от метеоризма?

После дальнейших нежных расспросов он добавил:

– Почему вы не пришли и не рассказали мне всё это лично?

Гизинг, убеждённый в своей правоте, обвинил Морелля в халатности, потому что теперь было совершенно ясно, что именно Морелль или его помощник капрал Маккус доставляли таблетки в бункер Гитлера.

– Что ж, – сказал Гитлер, – вы оскорбили Морелля до глубины души. Он выглядит довольно бледным и рассеянным, и во всём винит себя. Но я его успокоил! Я сам всегда думал, что это просто угольные таблетки для всасывания моих кишечных газов, и всегда чувствовал себя довольно приятно после их приёма.

3 октября 1944 года

Перед встречей с фюрером у меня состоялся разговор с доктором Брандтом, который я затем обсудил с фюрером. Брандт сказал, что фюрер каждый день глотал 16 таблеток от метеоризма, в которых содержалось столько стрихнина, что его доза была опасно близка к максимальной. Он утверждал, что нынешняя болезнь и все предыдущие были хроническим случаем отравления стрихнином. Я заявил, что никогда не назначал такого интенсивного употребления таблеток от метеоризма и что последние несколько дней с ужасом слышал об этом. По его (Брандта) мнению, фюреру сейчас становится лучше, потому что в течение последних 5 дней, в течение которых он был прикован к постели, фюрер прекратил принимать таблетки от метеоризма по той причине, что их больше нет. Он сказал, что тремор также может объясняться этой причиной. (Я не согласен, поскольку дрожь в ногах и руках исчезла в момент взрыва бомбы, хотя, как мы теперь знаем, он продолжал принимать таблетки от метеоризма).

Я хотел бы далее отметить, что фюрер, как он сам утверждал сегодня вечером, страдал от этих желудочных спазмов и скопления газов с 1929 года и от серьёзных расстройств, с которыми столкнулся в то время. У него снова и снова возникали спазмы после периодов сильного обострения, и в последнее время их у него было много. Он сказал, что принимает таблетки от метеоризма около 2 лет, а в последние несколько месяцев – примерно по 16 таблеток в день.

Доктор Брандт злорадно говорил о моей ответственности, хотя я никогда не назначал их.

– Вы серьёзно думаете, что кто-нибудь поверит вам, когда вы заявите, что не прописывали их? – сказал он. – Если бы что-нибудь случилось с фюрером, то можете сами представить, что бы произошло тогда. Они не возложили бы ответственность, скажем, на Хассельбаха, но на вас и, вероятно, на меня тоже. Вот почему было бы лучше, если бы я всегда был в курсе всего, что происходит. У меня есть все доказательства, что это был явный случай отравления стрихнином. Вы должны быть в состоянии видеть уровень стрихнина в моче! С таким же успехом я мог бы откровенно сказать вам, что оставался здесь последние 5 дней только потому, что фюрер очень болен.

Затем я отправился к фюреру. Я сказал ему, что врачи критикуют меня за то, что я якобы никогда не делал ему рентгеновских снимков и никогда не заказывал анализ содержимого его желудка. Фюрер вспылил:

– Пусть эти господа только попробуют сказать что-то подобное при мне! Как часто вы делали подобные предложения, и как часто я отказывался? Чего добиваются эти глупые люди?

– Тем не менее, – возразил я, – я призываю вас, мой фюрер, позволить мне делать и то, и другое в будущем!

– Сейчас это невозможно! – сказал он.

4 октября 1944 года

Из-за работы днём и вечером у него немного кружилась голова, что случалось довольно часто после взрыва бомбы; в течение нескольких недель с тех пор он мог держаться на ногах только из последних сил.

Уходя, я отвёл Арндта в сторону и категорически запретил давать фюреру какие-либо лекарства без моего разрешения. Я спросил о таблетках от метеоризма, и мне сказали, что их больше не осталось.

Фюрер, по его словам, принимает по 16 таблеток в день, после чего, по словам Арндта, он позвонил мне около 2 недель назад, и я дал разрешение только на 2.

5 октября 1944 года

Это была его вторая ночь без снотворного. Фюрер считает, что нежный массаж конечностей с помощью медицинского спирта не принёс ему никакой пользы, поскольку он не мог заснуть, а ночью чувствовал сначала озноб, а затем лихорадку. Но он чувствует себя лучше, чем вчера.

Посетив фюрера прошлой ночью, я спросил его об одном маленьком одолжении: дать мне короткую записку, подтверждающую, что я никогда не давал никаких указаний о приёме большого количества таблеток от метеоризма, и, более того, что я неоднократно требовал сделать рентген желудочно-кишечного тракта и исследовать содержимое его желудка, но что он никогда не давал мне на это разрешения. Фюрер согласился на это и сказал, что сделает это в форме письма ко мне. [Однако в бумагах Морелля такого письма нет.]

Во время обсуждения замечаний Брандта фюрер вспыхнул гневом и спросил, утверждал ли Брандт в таком случае, что это я распорядился принимать таблетки от метеоризма. Потому что, по его словам, он уже сказал ему, что принимал их по собственной инициативе.

– Нет, – ответил я, – но буду признателен, если смогу получить это в письменном виде в качестве гарантии для себя.

Кроме того, сказал я, Брандт ушёл от меня к нему. Фюрер заявил, что это неправда, потому что Брандт сначала обратился к нему и только после этого ко мне.

Я ответил, что, по-моему, здесь, должно быть, какая-то ошибка, потому что Брандт уже сказал мне, что ему, естественно, придётся сообщить об этом фюреру, и он собирался пойти и повидаться с ним.

Фюрер повторил:

– Нет, он пошёл к вам после того, как ушёл от меня.

Неудивительно, что Морелль сам заболел, когда увидел над собой тень виселицы за то, что чуть не отравил Гитлера. 7 октября он записал в дневнике: “В полночь 5-6 октября я был у фюрера. После того, как я вернулся домой, у меня был отёк мозга и небольшое кровоизлияние за левым глазом, в результате чего двоилось в глазах, менялась оптическая ось и ограничивалось зрение от крайнего левого угла до нижней границы поля зрения. Также была небольшая тошнота без рвоты, тенезмы (но только один стул за ночь); головной боли не было, но при пробуждении возникало головокружение”.