Девид Гребер – Пиратское Просвещение, или Настоящая Либерталия (страница 25)
Парадокс заключался тут в том, что умножение числа юных князей-чужеземцев, судя по всему, в конечном счете имело результатом в большей степени укрепление, чем подрыв эгалитаризма в остальной части общества. Бецимисарака, изначально название политической коалиции, было принято в качестве названия народа в целом (я использую здесь термин «народ» в том двояком смысле, в каком он часто используется как на Мадагаскаре, так и где угодно: в смысле – «все», но включая также «всех прочих»; то есть всё население, но в то же время и тех, кто не входит в элиту). По-видимому, имел место процесс схизмогенеза: потомки пиратов стремились обособиться от простых людей; те, кто всё чаще ощущал себя бецимисарака, в свою очередь, противопоставляли себя потомкам пиратов. По сообщению Силла [196], к примеру, многие занамалата стали возвращаться к практике приглашения для забоя волов ритуальных специалистов – в данном случае зафираминиа, а не зафиибрагим – и воздерживались от мяса, не получившего соответствующее освящение; похоже, совершалось это в пику бецимисарака, которые, напротив, вводили новый обычай, согласно которому каждый младший род избирал старейшину, которого называли
Это очень типично для Мадагаскара: эгалитаризм возникал, так сказать, как побочный эффект воображаемых форм абсолютной власти. Король мерина Андрианампуйнемерина часто говорил, что его подданные равны между собой, поскольку все в равной степени являются его подданными. Жерар Альтаб [198] много писал о том, как эта динамика находила проявление в деревнях бецимисарака в колониальный период: в частности, в призывании духов царственных предков в церемониях
Наконец, тот факт, что статус занамалата имел в основе своей их богатство и связи с далекими странами и что это почти не оставляло возможности для дифференциации в их среде, создавало надвигающуюся проблему легитимности двора Рацимилаху. Его личной харизмы, очевидно, было достаточно для того, чтобы контролировать ситуацию, покуда он был жив; однако, судя по всему, он прекрасно понимал, что передать свой пост детям будет исключительно трудно. Решение проблемы, которое он имел в виду, лежало в рамках великой традиции – того, что Маршалл Салинз называл upwards nobility [199] – брака, который бы доставил из далеких стран новые источники таинственной власти. Рацимилаху вел переговоры об эффектном брачном союзе с двором Буйны правителей сакалава, где некогда сам служил советником короля; в случае успеха его сын и наследник смог бы претендовать на два разных престола. Он запретил спать с малагасийцами своей дочери Бетии [200], по-видимому, даже с такими же малата, но горячо приветствовал ее попытки завести отношения с европейцами – гостями при его дворе. Оба расчета провалились катастрофически. Матави, княжна сакалавская, главная супруга Рацимилаху, скоро обнаружила пренебрежение к тому, что, по-видимому, считала потешным двором и потешным королевством, и злоупотребляла своим обычным правом княжны на сексуальную свободу до пределов, по общему мнению, самых скандальных. Считается, что это ставило под сомнение легитимность ее сына и наследника Занахари, отцом которого, как говорили, мог быть любой. В конце концов Бетия завела роман с французским капралом и агентом Ост-Индской компании Ля-Бигорном, который использовал ее преданность для того, чтобы всемерно подрывать в королевстве стабильность.
Рацимилаху, как считается, окончил свои дни в распутстве и разгуле, измученный непримиримыми войнами между его женами и любовницами, в результате которых был отравлен [201]. Конец, очевидно, ужасный. Однако правление его, каким бы оно ни было, осталось в памяти как золотой век. Какие бы механизмы ни использовали его соратники и союзники при создании своего децентрализованного мнимого королевства, по-видимому, они достигли своей цели, обеспечив всеобщий мир и процветание страны в продолжение тридцати лет и в основном оградив бецимисарака от притязаний работорговцев – вовсе не потому, что создали нечто похожее на современное национальное государство (как утверждают историки колониального периода вроде Дешама), но именно потому, что этого не сделали. Если это было историческим экспериментом, то – хотя бы поначалу – поразительно удачным.
Заключение
Бог и человек были неразлучными спутниками. Однажды Бог спросил человека: «Отчего бы тебе не прогуляться немного по Земле, чтобы у нас появились новые темы для разговоров?»
Я начал с утверждения, что мир семнадцатого и восемнадцатого столетий отмечен более широким брожением умов, чем мы обычно себе представляем. То, что мы называем «просветительской мыслью», в полной мере расцвело, пожалуй, в таких городах, как Париж, Эдинбург, Кёнигсберг и Филадельфия; но это было порождением бесед, споров и социальных экспериментов, которые охватили весь мир. Морское сообщество Атлантического, Тихого и Индийского океанов играло во всём этом особую роль, поскольку именно на борту судов и в портовых городах должны были разгораться самые оживленные беседы. Конечно, девяносто девять процентов из них утрачено для нас навсегда. Находились ли на самом деле пираты (как предполагает Кристофер Хилл), обосновавшиеся в бухте Рантер в 1720 году, под влиянием опубликованного в 1649 году сочинения рантера Абизера Коппа «Огненный летящий свиток»? Мы не знаем, как это выяснить. Были ли на самом деле зафиибрагим, приветствовавшие первых пиратов на острове Сент-Мари, потомками йеменских иудеев, как утверждали? Действительно ли представления о божественном на побережье испытали влияние исламского извода гностицизма? Мы никогда этого не узнаем. Но наше незнание касается лишь частностей; у нас есть все основания полагать, что люди, предметы и идеи с просторов Индийского океана и из-за его пределов регулярно достигали Мадагаскара; и что остров долгое время был просто местом, где политическим беженцам, религиозным диссидентам, авантюристам и чудакам всех мастей вероятнее всего было обрести убежище, и что они – если судить по последующей истории Мадагаскара – не упустили свой шанс.
Прибывшие на Мадагаскар провели немало времени в беседах с людьми, которые там уже проживали. С большой уверенностью это можно предположить не только потому, что разговоры всегда и везде были одной из главных форм человеческой деятельности – ведь все люди на протяжении всей своей истории делят время между работой, играми, отдыхом и обсуждением разных вещей друг с другом, но и потому, что на Мадагаскаре искусство беседы пользуется особым почетом. «У этого чудно́го народа, – отмечал Мейёр, – любителей новостей, для которых время – ничто, всё – материал для
В 1729 году в Лондоне появилась в свет книга под заглавием «Мадагаскар, или Дневник Роберта Друри за пятнадцать лет плена на этом острове» – история британского юнги, который якобы потерпел кораблекрушение у южных берегов Мадагаскара и провел здесь в рабстве немалое время. Долго спорили историки о том, была ли то фальсификация или нет. Кто-то даже утверждал, что истинным автором книги был Даниель Дефо. Наконец, археолог Майк Паркер Пирсон [204] решил вопрос окончательно, показав, что многие детали географического плана описаны слишком точно: знать о них, скорее всего, не мог тот, кто не жил сам в этой части Мадагаскара. Что касается меня, то я прочел эту книгу вскоре после возвращения с Мадагаскара в 1991 году и ничуть не сомневался в ее подлинности, отметив для себя, что автор, описывая привлекательность своей малагасийской жены, многозначительное упомянул об их «приятных беседах» [205] и о разочаровании, охватившем им по возвращении домой, когда он обнаружил, что беседовать с европейскими женщинами далеко не так интересно [206]. Это показалось мне деталями не того рода, что мог выдумать английский автор, никогда не бывавший на Мадагаскаре. Я же мгновенно испытал чувство узнавания. На Мадагаскаре сексуальное очарование и искусство поддерживать разговор, кажется, тесно переплетены; то и другое считается свойствами, делающими привлекательной местную культуру.
Всё это важно, поскольку истоки малагасийской культуры в чем-то остаются загадкой. Когда-то считалось, что остров был заселен единой популяцией крестьян из Борнео, занимающихся переложным земледелием, которые распространились по острову и постепенно включали более поздние волны эмигрантов из Африки. Археология [207] выявляет сегодня гораздо более сложную картину. Как представляется теперь, вместо единого гомогенного населения, которое в дальнейшем распространялось и дифференцировалось, Мадагаскар изначально заселило множество различных групп, не имевших почти ничего общего – малайские торговцы и их прислуга, горожане, говорившие на суахили, скотоводы из Восточной Африки, мигранты всех сортов и беглые рабы; предполагается также, что в продолжение первых веков их обитания на острове они жили в основном обособленно друг от друга и ни в коей мере не составляли единого общества. В какой-то момент, вероятно, около одиннадцатого или двенадцатого веков нашей эры, своего рода синтез всё же произошел, при этом в основном сложились и начали распространяться по всему острову образцы и формы, ныне характерные для того, что мы считаем малагасийской культурой. Эта новая культурная сеть оказалась удивительно удачной. В течение нескольких столетий мы видим ситуацию, не похожую на нынешнюю: огромный остров с бесконечным множеством экосистем, население которого почти поголовно говорит на вариациях одного и того же языка, пересказывает вариации одних и тех же историй, отправляет вариации в целом одних и тех же связанных с жизненным циклом ритуалов, в остальном осуществляя тысячи локальных конкретизаций общей узнаваемой культурной сети. Мы не представляем себе, как это стало возможным. Очевидно, это не было результатом некоего сознательного политического плана или, по крайней мере, политического плана, спущенного сверху: в распоряжении ни у одного из правителей не было в то время каких-либо средств для объединения острова, не говоря уже о внедрении единой культуры для его народов. Похоже, пожалуй, что в основе этого лежало широкое отвержение этоса – придворной жизни и монотеистических богослужений – урбанизированных портовых городков [208]. Чтобы быть малагасийцем тогда, как и теперь, вероятно, требовалось ясное отрицание обычаев моряков-чужеземцев. Мы не знаем, как эта новая культурная сеть охватила почти каждого, кто проживал на острове, протянувшемся на тысячу миль, однако как бы это ни произошло, сексу и общению должна была принадлежать в этом центральная роль.