Девид Гребер – О королях. Диалог мэтров современной антропологии о природе монархической власти (страница 4)

Данная проблема усугубляется центральным противоречием между двумя формами снижения статуса: горизонтальной и вертикальной. С одной стороны, статус каждой из боковых линий, отколовшихся от династического ядра, падает всё ниже по мере того, как постоянно появляются новые линии, если только этот процесс не удается (по крайней мере, временно) повернуть вспять, прибегнув к тем или иным радикальным средствам самопродвижения. С другой стороны, статус самóй центральной ветви королевского рода, как правило, рассматривается как постоянно понижающийся по мере того, как нынешний правитель всё дальше отдаляется от фигуры основателя династии – героя, бога или монарха-чужеземца. В результате ветвь монаршей родословной, отождествляемая с наиболее статусным (самым старшим) предком, оказывается одновременно наименее статусной линией этой родословной.

Неизбежность понижения статуса со временем приводит к проблеме: как обращаться с мертвыми монархами? Умершие монархи с большой вероятностью будут присутствовать в политической жизни потомков в виде святынь, мумий, реликвий, гробниц и даже дворцов, а также транслируя свою волю и представления через медиумов, оракулов или другими подобными средствами. Парадокс горизонтального и вертикального понижения статуса – старшие предки обладают более высоким статусом по той же самой причине, почему младшие потомки имеют более низкий статус,– становится тем острее, чем важнее становится роль мертвых в актуальной политике. А она и правда может быть весьма немалой: мумии правителей инков продолжали владеть теми же дворцами, землями и свитами слуг, которые принадлежали им при жизни, заставляя каждого нового правителя покорять новые территории, чтобы обеспечить содержание собственного двора. Во всех подобных системах, если ситуация слишком долго развивалась сама по себе, живых монархов вытесняли и подавляли легионы мертвых. Поэтому мертвых необходимо было контролировать, сдерживать, ограничивать – и даже подвергать чисткам. Как и живых монархов, их нужно было сделать более сакральными, связать бóльшим количеством рестрикций, ограничивающих их власть,– даже если такие рестрикции в конечном счете эту власть и определяют.

Общий социологический принцип заключается в следующем: чем больше воображаемые предки отличаются от нынешних смертных, тем более вероятно, что в них будут видеть источник силы. И наоборот, чем больше предки похожи на ныне живущих людей, тем вероятнее, что они будут восприниматься как соперники и источник проблем. Память о тотемном предке – ките-убийце – или о личинках ведьминого дерева ни в коей степени не ограничивает живых. Напротив, память о человеке, которого чтят и помнят его многочисленные потомки, во многом формирует ситуацию соперничества для любого потомка, чей жизненный проект заключается в повторении достижений прославленного предка. Знаменитыми могут стать не так уж много предков. В любом случае здесь всегда сохраняется баланс: если предков полностью стирают из памяти, их потомки лишаются всякого статуса; если же у предков слишком много власти, в них видят помеху для самореализации тех же потомков. В результате часто возникает еще одна разновидность политики характерных ритуальных ухищрений, связанных с дарующими жизнь богами: они должны быть ограничены, изгнаны или даже уничтожены – и всё это во имя провозглашаемой цели их почитания.

Простые смертные могут и не столкнуться с этой проблемой (всё зависит от того, каким образом они представляют себе свое место во времени и в истории), но монархи, чья легитимность по меньшей мере отчасти основана на их происхождении от других монархов, с неизбежностью с ней столкнутся. Покинуть свои владения и стать монархом-чужеземцем в другом месте – это, по сути, один из способов освободиться от удушающей хватки мертвых, однако потомки монарха-чужеземца будут вынуждены иметь дело с той же проблемой, которая со временем только усугубится.

Значительную часть экстравагантных поступков правителей могущественных монархий или «ранних государств» можно рассматривать в качестве различных попыток избежать этой хватки, то есть различных способов конкуренции с мертвыми. Можно попробовать стереть память о мертвых или провозгласить себя ими (взять их имя), но эти попытки редко достигают своей цели полностью. Другим вариантом является прямая конкуренция – в возведении вечных монументов, в завоеваниях или в ритуальном жертвоприношении еще большего количества подданных в попытке продемонстрировать еще больший произвол в отправлении суверенной власти. Можно даже попытаться, как иногда бывает, повернуть вспять саму историю и изобрести миф о прогрессе. Все эти уловки создают новые проблемы.

Обычный баланс власти между монархом и народом часто поддерживается при помощи интенсивного эмоционального взаимодействия: любви, ненависти или какого-то их сочетания. Часто они принимают форму парадоксальных инверсий привычных результатов этих эмоций: монархи шиллуков или свази приобретали божественный статус именно в тот момент, когда народ объединялся против них; заботливая любовь мадагаскарского народа мерина по отношению к инфантильным правителям может варьироваться в диапазоне от снисхождения по отношению к действиям, которые в другой ситуации считались бы зверством, до суровых наказаний в тех случаях, когда мерина считали, что монарх перешел черту допустимого.

Совершенство монарха, его двора, дворца, столицы или непосредственного окружения – это не модель вселенной как таковой; скорее это модель вселенной, возвращенной в состояние абстрактного платонического идеала, которого ей недостает в повседневном опыте. Кто знает, возможно, когда-то она и находилась в этом состоянии. Возможно, люди чувствуют, что когда-нибудь она вновь к нему вернется. Недавно основанный монархом город, проекция индивидуального человеческого ви´дения на материальный мир, может поэтому рассматриваться как прототип всех будущих утопий, как попытка навязать представление о совершенстве не только физическому миру, но и тем смертным людям, которые в нем живут. В конечном счете это, разумеется, невозможно. Людей невозможно редуцировать к платоническим идеалам, а «проклятые вопросы» человеческой жизни, в особенности, как водится, связанные с воспроизводством и смертью, не получится решить с помощью законодательства; подобные состояния трансцендентного совершенства, возможно, могут быть достигнуты в ритуальном перформансе, но никто не может жить в этом мгновении совершенства всю свою жизнь или даже сколько-нибудь значительную ее часть. Некоторые монаршие столицы пытаются полностью вытеснить рождение, недуги и (естественную) смерть за пределы места, где проживает монарх, хотя мало кто заходит так далеко. Однако нечто подобное происходит всегда. Как минимум при дворах монархов всегда имеются детально разработанные правила этикета, которые требуют, чтобы даже повседневное социальное взаимодействие совершалось под видом, будто этих аспектов жизни попросту не существует. Правила этикета устанавливают стандарты поведения, которые соблюдаются тем менее тщательно, чем больше физическая или социальная дистанция от королевского двора.

Таким образом, если пророки предсказывают полное разрешение противоречий и дилемм человеческого существования в будущем, то монархи воплощают их частичное разрешение в настоящем.

Произвол монархов-чужеземцев, сколь бы парадоксальным это ни было, является ключом к их способности утверждать себя в качестве высших проявлений справедливости. Структурным подобием способности захватить и уничтожить что угодно, даже если она используется в очень редких случаях, является собственность на всё существующее; это недифференцированное отношение между монархом и всем остальным и всеми остальными. Эта индифферентность означает также беспристрастность, поскольку такой абсолютный монарх – по крайней мере теоретически – не имеет никакого частного интереса, который мог бы исказить его суждение в спорах между подданными. Перед ним они все равны. По этой причине монархи всегда претендуют на ту или иную разновидность абсолютной деспотической власти, даже если все понимают, что возможности реализовать такие претензии на практике весьма ограниченны – ведь, не имея подобных претензий, они не были бы монархами. Но такие всеобъемлющие притязания неизбежно подрывают существующее социальное устройство. Хотя монархи обычно представляют себя воплощениями и защитниками всех существующих иерархий и структур власти (например, настаивая, что он «отец своего народа», монарх прежде всего подтверждает власть настоящих отцов над своими женами, детьми и иждивенцами), предельно недифференцированная природа их власти также подразумевала, что все подданные в конечном счете одинаковы – то есть равны. Шотландский философ-просветитель Генри Хоум (лорд Кеймс), по-видимому, был первым, кто заметил, что единственное отличие абсолютного деспотизма, где равны все, кроме одного человека, от абсолютной демократии – это и есть один человек. Поэтому существует глубокое структурное сходство между современной идеей о том, что все граждане «равны перед законом» и монархическим принципом, что все равны как потенциальные жертвы совершенно произвольного королевского хищничества.