Девид Гребер – О королях. Диалог мэтров современной антропологии о природе монархической власти (страница 2)

Следовательно, естественное состояние является состоянием государственным. Учитывая то, что человеческим обществом правят сверхлюди, которым принадлежит последнее слово в вопросах жизни и смерти, нечто предельно напоминающее государство является универсальным человеческим состоянием.

Из сказанного также следует, что монархи суть копии богов, а не наоборот – несмотря на конвенциональное допущение, что божественное является отражением общества. В ходе человеческой истории монархическая власть была производной от божественной и зависела от нее. Действительно, в безгосударственных племенах ничуть не меньше, чем в больших королевствах, человеческие правители имитируют силы, правящие космосом, пусть и в редуцированной форме. У шаманов есть чудесная сила духов, с которыми они даже могут общаться. Посвященные, прошедшие инициацию старейшины или предводители кланов играют роль богов (возможно, в несколько завуалированной форме), отвечая за плодородие людей и природы. Вождей встречают и привечают как богов. Монархам подвластна сама природа. Процесс, который обычно считают обожествлением человеческих правителей, с исторической точки зрения лучше описывать как очеловечивание бога.

Как следствие, не существует никакой светской власти (secular authorities): власть людей есть духовная власть, сколь бы прагматичным образом эта власть ни достигалась. Господство над другими может быть достигнуто с помощью превосходящей силы, унаследованной должности, материальной щедрости или иными средствами, но сами полномочия осуществлять власть или быть при власти считаются принадлежащими предкам, богам или другим внешним сверхлюдям, выступающим в роли источников жизни и смерти. В этой культурной рамке привилегированное отношение к сверхчеловеческим вершителям человеческой судьбы является raison d’être [смыслом существования – франц.] земной социальной власти. Более того, как свидетельствуют мирские достижения, такой доступ к сверхчеловеческим силам может привести к подчинению людей, напрямую не затронутых действиями лиц, облеченных властью. Это и есть «харизма» – в исходном, богоданном смысле [2].

В этом богоданном смысле шиллуки говорят, что монарх – это Джуок (бог), но Джуок – не монарх. Божественность монарха является формой интерсубъективного анимизма. Как модальность Единого, заключающего в себе Многое, само божество может быть понято как персонификация главного элемента некоего класса вещей, которые тем самым выступают в качестве множества воплощений божественной сущности (godhead). Иными словами, будучи делимым субъектом, бог или богиня также имманентно присутствует во всех существах и характерных особенностях своего царства. Гавайцы говорят об имеющих символический смысл растениях, животных и людях как о таком-то количестве «тел» (кино лау) бога: именно в этом смысле капитан Кук был, как известно, богом Лоно, однако Лоно не был капитаном Куком. Такой интерсубъективный анимизм вовсе не редкость: шаманы одержимы своими фамильярами, а жертвы – своими демонами. Идолопоклонничество и родство точно так же являются формами широко понимаемой метафизики интерсубъективного бытия.

По сравнению с той разновидностью космической политии, которая существует в обществах собирателей (как и во многих других), власть смертного монарха воплощает в себе предел государственной власти. Какими бы ни были его претензии, какой бы социальный аппарат ни находился в его распоряжении, ни один смертный человек никогда не сможет обладать божественной полнотой власти. И большинство монархов, несмотря на их притязания на абсолютную власть, никогда всерьез не пытаются ею овладеть.

Однако для [женской] половины человечества появление власти смертных монархов стало серьезным ударом, поскольку монархи практически во всех известных случаях являются архетипами мужественности. В наши дни ученые привыкли списывать со счетов палеолитические и неолитические изображения могущественных женских фигур как попросту «мифологические» представления, лишенные политического значения, однако в космических политиях, существовавших в то время, всё могло быть иначе. Поэтому закрепление божественной политической власти в фигуре мужчины – главы монаршего семейства и дворцового домохозяйства – означало наступление патриархата в двух аспектах: теперь маскулинной стала не только первичная человеческая манифестация божественной власти, но и основной целью идеального домохозяйства оказалось производство могущественных мужчин.

Точная историческая траектория, по которой божественная власть – собственно суверенитет – снизошла от сверхчеловеческих существ к реальным людям, если эту траекторию вообще можно реконструировать, вероятно, окажется полной неожиданных поворотов. Например, известны общества (коренное население Калифорнии или Огненной Земли), где произвольные приказания отдают лишь во время ритуалов, в которых люди олицетворяют богов, но при этом приказывают не боги, а скоморохи, по-видимому репрезентирующие саму суть божественной власти; в близких обществах (например, у квакиутлей) появляется целая шутовская «полиция», которой принадлежит власть на всем протяжении ритуального сезона; наконец, в других обществах она принимает более прямолинейную форму временных сил охраны порядка. В упомянутых случаях суверенитет был ограничен во времени: за пределами конкретного ритуального или сезонного контекста наступала децентрализация, и те, кто обладал суверенными полномочиями в течение ритуального сезона, переставали чем-либо отличаться от всех остальных и решающее слово уже не было за ними. Напротив, сакральная власть монарха представляет собой главным образом способ ограничения суверенной власти в пространстве. Почти всегда утверждается, что монарх обладает тотальной властью над жизнью и собственностью своих подданных, но только там, где он присутствует физически. В результате появляется бесконечное количество стратегий, направленных на ограничение свободы передвижения монарха. И всё же сдерживание монарха и его власть находятся во взаимоконституирующих отношениях: те же самые табу, которые ограничивают монарха, превращают его в трансцендентное метасущество.

Формации с правителями-чужеземцами

Монархии с правителями-чужеземцами являются доминирующей формой домодерного государства во всем мире, а возможно – его исходной формой. Монархи, правившие домодерновыми государствами,– это чужаки по происхождению и идентичности. Как правило, династии берут свое начало от героической фигуры государя из более крупной внешней державы: близкого или далекого, легендарного или реально существовавшего, небесного или земного. В других случаях бывает наоборот: не чужеземцы становятся монархами, а местные правители принимают идентичность и суверенитет благородных монархов из других мест и таким способом сами становятся чужаками – это происходило в царствах Юго-Восточной Азии, заимствовавших свои культурные формы из Индии [3]. В любом случае в результате образуется дуальная полития, разделенная между правителями – чужеземцами по своей природе, что является постоянным необходимым условием их власти,– и автохтонным населением, которое «владеет» страной. Эта дуальная основополагающая структура постоянно воспроизводится в легендах и ритуале, даже будучи последовательно воплощенной в различающихся функциях, талантах и полномочиях правящей аристократии и коренного населения.

Монархическая власть не является эндогенным феноменом и не развивается в изоляции: она есть функция отношений между разными обществами в рамках иерархически упорядоченного исторического поля. Превосходство правящей аристократии не было следствием процесса формирования государства; наоборот, само государство рождается из предшествующего ему господства аристократии, пришедшей извне и по своей природе обладающей определенной libido dominandi [влечением к господству, страсти господствовать – лат.] [4]. Правящий класс предшествует классу подданных и создает его.

На своем пути к обретению монархической власти основатель династии стяжает дурную славу, совершая инцест, братоубийство, отцеубийство или другие преступления против родства и общечеловеческой морали; он также может прославиться как победитель опасных врагов в природе или среди людей. Герой манифестирует природу, которая находится выше, выходит за пределы и превосходит природу людей, которыми ему суждено править,– отсюда и сама его способность это делать. Какой бы сдержанной и облагороженной она ни была в уже основанной монархии, чудовищная и жестокая природа монарха остается необходимым условием его суверенитета. Действительно, в качестве знака сверхчеловеческих источников монархической власти сила, особенно продемонстрированная в победе, может функционировать политически как позитивное средство привлечения сторонников, а также как физическое средство господства.

Однако, несмотря на всю трансгрессивную жестокость основателя, его монархия часто учреждается мирным путем. Завоевания как источник «формирования государства» переоценены. Обстоятельства жизни коренных народов, в том числе внутренние и внешние конфликты исторического поля, которое их окружает, часто дают им основания потребовать: «Пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы: будет судить нас царь наш, и ходить пред нами, и вести войны наши» (Первая книга Царств 8:1–20). Даже в крупных монархиях, таких как Бенин или империя ацтеков, инициатива действительно может исходить от коренных народов, которые приглашают «варяга» из могущественной внешней державы. Некоторые из тех событий, которые преподносились как «завоевания» в традиционных источниках или научной литературе, заключались в узурпации власти предыдущего режима, а не в насилии против коренного населения.