Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 80)
- Ты всё-таки слишком доверчив, - сказала она ему. - Однако в Пеллу едет кое-кто, способный переубедить тебя.
- Кто же?
- Владычица Самофракии. Ее зовут Аида, и это очень сильная ясновидящая. Она поведает тебе твою судьбу.
Александр ничего не сказал, а только отвернулся от матери и пошел к двери. - Ты встретишься с ней? - окликнула Олимпиада.
- Нет, не встречусь, - ответил Александр, и голос его был холоден. - Неужели никто из вас не видит, что творит? Когда Филота зовет меня государем, когда Кратерус заявляет, что ставит меня выше моего отца, когда вы все стремитесь обратить меня против Филиппа - вы все только увеличиваете возможную опасность. Так что держи свою Аиду подальше от меня.
- Но всё это ради тебя - ибо нам не всё равно! - вскричала Олимпиада. Александр ничего не ответил, но вышел в залитый лунным светом сад, прочь из дворца.
***
Филипп проснулся и закричал. Женщина рядом с ним заворочалась, но не проснулась, когда Царь приподнялся на ложе. Голова его раскалывалась, тело было покрыто потом. Старая рана в ноге болезненно ныла, но он поднялся с кровати и подошел к ближайшей скамье. Кувшин с вином на маленьком столике был пуст. Филипп чертыхнулся и опустился на скамью, поставив кувшин себе на колени.
Сон был всегда один и тот же. Он никогда не мог одолеть Александра.
- Следовало убить его при рождении, - подумал он. Холодный ветерок проник в комнату, и Филипп поежился и вернулся в постель. Рядом спала Клеопатра. Он нежно погладил ее по волосам. Такая красивая, такая молодая. Его рука опустилась ниже, легла на ее живот - всё еще плоский и упругий, несмотря на третий месяц беременности. В ней был его сын. Не одержимый демоном, не рожденный из тьмы и колдовства, но настоящий сын - тот, кто будет расти и любить своего отца, а не замышлять его убийство.
Как ты мог пойти на такое против меня, Александр? Я любил тебя. Я был готов рискнуть всем ради тебя.
Поначалу Филипп не обращал внимания на доносы, которые Аттал доводил до его сведения - льстивые высказывания Александровых Доверенных, критические замечания о Царе и его военачальниках. Но с течением месяцев Филипп всё больше и больше убеждался в том, что Александр не успокоится, пока сам не взойдет на престол.
Трибаллийская кампания хорошо это показала. Или он думает, что я дурак? О да, он разбил врагов, заставив их платить выкуп. Но для кого он его запросил? Не для Филиппа. Не для Македонии. Нет, для Александра.
Высокомерный щенок! Конечно, ты разбил трибаллов, потому что у тебя была моя армия. Моя армия!
Но моя ли она? Как они чествовали золотого принца при Херонее, пронося его на плечах вокруг лагеря. И после Трибаллийской победы, когда он дал каждому воину по десять золотых, они приветствовали его, как приветствуют царей, стуча мечами о щиты.
По-прежнему ли это моя армия?
Конечно, моя, ведь у меня есть Парменион. Да, Спартанец всегда будет верен мне.
Филипп улыбнулся и лег обратно, положив голову на мягкую, обшитую атласом подушку. Македонский Лев со мной, подумал он, и вновь погрузился в сон.
Баня была задумана и выстроена Филиппом только из самого лучшего мрамора. Понадобилось шестеро рабов и целый час на то, чтобы наполнить ее горячей, ароматизированной водой, и дюжина человек могла сидеть на мокрых сиденьях или плавать в бассейне посередине. Царь построил ее после второй Фракийской кампании, когда его правая нога была сломана и кости плохо срослись, оставив его с сильной хромотой и постоянными болями. И только в теплой воде его конечность получала некий пульсирующий покой, так что Филипп взял манеру устраивать совет в бане, в окружении своих офицеров.
Сегодня на совете были лишь сам Филипп и еще два человека, сидевшие рядом, пока рабы подливали кипятка, поддерживая высокую температуру воды. Алые цветы были высыпаны на поверхность, их аромат был силен, и Парменион ощутил, как напряжение и усталость от долгой езды верхом уходят прочь.
- Значит, он отбыл, - проговорил Царь. - Я буду скучать по нему.
- Он передавал тебе слова благодарности и уважения, мой повелитель.
Филипп ухмыльнулся. - Помнишь, как он грозился превратить меня в ящерку?
- Да. Ты снисходительно отнесся к этому, насколько я помню.
- Прекрасные дни, Парменион. Дни силы. Я тоскую по ним.
Спартанец посмотрел на Царя. В облике Филиппа уже появлялись признаки старения - его черные волосы и борода подернулись серебром, мешки складывались под глазами. Но его ухмылка была по-прежнему заразительной, а сила - грозной.
- Мы наладили связи с городами Азии? - спросил Филипп.
- Да. Мотак собирает сведения. Нас радушно примут во всех греческих городах Малой Азии, однако пути снабжения будут чересчур растянуты. Тридцати тысячам человек понадобится немало провианта.
- Афинский флот будет нас снабжать, - отрезал Филипп. - Что ты слышал о новом Персидском Царе?
- Он - воин и дипломат. Я познакомился с ним много лет назад; это по его милости я утратил свои полномочия и перебрался в Македонию. Он заносчив, но учтив. Он не станет бросаться на нас; сначала будет высылать против нас своих сатрапов и попытается разжечь мятеж у нас за спиной. Он уже завел связи со Спартой и Фивами и направил своих агентов в Афины и Коринф.
Филипп склонился вперед и окатил лицо и бороду ароматной водой. - На этот раз это им ничего не принесет. Нет больше армии, способной помешать нам - даже в Спарте. Ни один город не сможет действовать в одиночку.
- Вторжение в Персию - чрезвычайно смелое предприятие, - произнес Парменион. - Надеюсь, ты не относишься к нему легкомысленно?
- Не бойся этого, Парменион. Я мечтал об этом более двадцати лет, но всегда знал, как это опасно. Почти полвека назад Агесилай Спартанский вторгся в Персию. Что из этого вышло? Он добился военного успеха, но был вынужден вернуться домой, когда Фивы восстали против него. Это типичный для Персии ход. С их неисчерпаемыми запасами золота и нашей алчностью, они веками заставляли нас впиваться друг другу в глотки. Вот почему я ждал так долго, добиваясь, чтобы за нами была безопасная Греция. Теперь у персов здесь нет влияния.
- Какой приказ ты отдашь Александру? - спросил Парменион.