Дэвид Геммел – Тёмный Принц (страница 78)
Оглянувшись в сторону дома, он увидел там свою жену, Пифию, собиравшую зелень на маленьком клочке взрыхленной земли рядом с кухней. Скоро надо было отправляться в путь, оставляя за спиной последние четырнадцать лет жизни - попрощаться с Миезой, с Македонией, с Грецией.
Он вздохнул. Бессмертие тяготило, но в то же время, как наркотики Египта, вызывало зависимость. Утешение надеждой на смерть лишь повышало страх умереть. Чем дольше он жил, тем более утомлялся, чем больше он желал успокоиться в могиле, тем более его ужасала эта мысль.
И воспоминания...
Их было так много... Три тысячи лет назад он едва не сошел с ума от них. Но Пендаррик спас его, обучив обращаться с Камнями мудрее. Каждая из его прошлых жизней была связана с ключевым словом и закрыта в его сознании под замок. Ключом на эпоху Македонов был Искандер. Всего лишь соединив слово с конкретной мыслью, он тут же видел перед собой Золотое Дитя и сияющие Врата, и все предшествующие этому событию годы. Но теперь он достиг той точки, когда даже ключи сияли перед ним словно звезды, тысячами и тысячами.
Что же теперь осталось нового, вопрошал он?
Ответ пришел быстро, как удар в сердце.
Он улыбнулся и открыл ключ от жизни, которую провел с Мыслителем. Золотые дни. Времена, когда еще были открытия и сюрпризы, ждавшие впереди.
Почему ты так печален, спросил он себя? Вокруг скамьи была дюжина стульев, сейчас пустых, но совсем недавно их занимали дети благородных македонян - юноши, полные надежд, питающие мечты. И - всегда в самом центре, как яркое солнце в их жизни - был Александр.
Вот оно, понял он.
Александр.
Аристотель встал, прошел к северным воротам, открыл их и вышел к подножию горы Бермион. Сквозь эпохи он видел людей, великих людей, мудрых людей, воинственных людей, закосневших в своем высокомерии, пренебрежительных к своему прошлому. Однако прошлое хранит все ответы на загадки жизни, но каждое подросшее поколение неосознанно закрывает их от себя. А потом ищет среди неродившихся будущих.
Я возлагал на тебя великие надежды, Александр, подумал он. Ты обладаешь замечательным умом, пожалуй, величайшим с тех времен, как Мыслитель правил Иерусалимом. Ты наверняка обскакал бы в этом и Пендаррика в дни, когда он царствовал в Атлантиде.
И всё же, что тебя манит? Мудрость? Погоня за знанием? Нет. Ты слышишь боевые трубы, Блудница Завоевания прельщает тебя. Даже когда Дух Хаоса заточен вне тебя, ты остаешься мужчиной, а мужчина всегда будет стремиться к славе.
А другие будут следовать за тобой. Он представил себе их, эти молодые лица, сияющие жаждой будущего, которое, они верили, многое обещало: Птолемей, Неарх, Филота, Никки, Дердас и другие. Как все юноши, они упивались своей силой и пренебрегали деяниями отцов.
Аристотель остановился у журчащего ручья, прислонившись спиной к валуну, дабы закрыться от ветра. Ястреб спикировал с неба, бросившись камнем вниз, и вонзил когти в молодого кролика, едва тот выглянул из своей норы посмотреть на закат. Пойманное животное не сопротивлялось, и, когда птица взмыла в воздух, оно безвольно повисло в ястребиной хватке. Аристотель подлетел душой к существу. Оно было мертво.
- Да будут прокляты все ястребы на свете, - проговорил он вслух.
- Ему надо кормить птенцов, - послышался голос. Аристотель поднял взор и улыбнулся, когда высокая фигура вышла из тени деревьев, чтобы сесть рядом с ним. Мужчина расположился, вздрогнув, когда больное колено отказалось согнуться.
- Так и думал, что найду тебя здесь, - сказал Парменион, сняв шлем и проведя пальцами по вспотевшим, серым как сталь, волосам. - Филипп хотел бы, чтобы ты приехал в Пеллу на его свадьбу.
Аристотель покачал головой. - Я не буду там присутствовать, Парменион.
- Это не очень-то обрадует Филиппа.
- Его гнев не имеет для меня никакого значения. Я пройду Тропами Дракона к другим мирам.
- А Пифия?
- Оставлю ей денег. Пифия не станет горевать по мне; она грела мою постель, но между нами было мало любви. - Он пристально посмотрел Пармениону в лицо, отметив глубоко прочерченные морщины, темные круги под синими глазами. - Устало выглядишь, мой друг.
Парменион пожал плечами. - Мне шестьдесят три. Как мне не устать после долгой военной кампании.
- Но теперь-то можно отдохнуть? После того, как Филипп разбил афинян и фивян при Херонее, он стал негласным Повелителем Греции. Где теперь его враги?
- Везде, - ответил Парменион с кривой улыбкой.
- Понимаю, - сказал Аристотель, улыбнувшись в ответ, - но я имел ввиду тех врагов, что действительно способны нанести ему вред? Не осталось тех армий, что могли бы завоевать его. Он правит от Эпира до Фракии, от Пеонии до Фессалии. Все платят ему дань - даже Афины. Я слышал, они возвели его статую после Херонеи. Невероятно!
- Не совсем так. Афиняне ожидали, что мы ворвемся в город и разорим его. Вместо этого Филипп вернул им погибших со всеми воинскими почестями и предложил мир. И они тут же успокоились.
- Почему он их пощадил? Афины годами были для него занозой в заднице.
Парменион пожал плечами. - Филипп навсегда запомнил деяния своего двойника из Македона. Он поклялся самому себе никогда не повторять этих злодейств. Но есть у него одна великая мечта: он жаждет расширить свои владения на восток.
- Куда же он пойдет? Ему не одолеть мощь Персии.
- У него нет выбора. У Македонии теперь огромное войско - конница, осадная инженерия, наемники. Всем нужно пропитание и жалование. Куда еще ему идти? Царь Царей правит сотней народов, и все они богаты.
- И это твой ответ, - сказал ему
. - Сто народов, и все с армиями. Царь Царей может выставить миллион воинов против вас.
- Знаю, - утомленно ответил Парменион.
Аристотель поднялся, дал Пармениону руку и помог ему встать. Колено Спартанца больно хрустнуло, и тот вытянул ногу. - Нынче мне лучше не залезать в седло, - проговорил он.
- Давай, пойдем в дом. Мы с тобой должны выпить на прощание.
Далеко за полночь они сидели вдвоем и разговаривали в небольшом
с торца школьного здания. Очаг с углями пылал в центре комнаты, и несколько светильников мерцали на стенах. В комнате было тепло, ночной ветер пошатывал ставни единственного окна.
- Ты доволен? - вдруг спросил Аристотель. Парменион улыбнулся, но не ответил. - Или жалеешь, что не остался в Ахайе?
- Конечно жалею. Но глупо горевать над ошибками прошлого.
Аристотель кивнул. - Это мудро. Как твой Филота?
Лицо Пармениона посмурнело. - Всё так же. Мы редко общаемся. Его раздражительность устремлена на всех и вся, но он заискивает перед Александром как столовый раб. Я пытаюсь не вспылить, глядя на всё это. Это нелегко для сына военачальника; он чувствует, что должен доказать себе, что во всем лучше своего отца.
- Что ж, у него высокие амбиции, - тихо произнес Аристотель.
- Его мать посеяла в нем мысли о величии с самого рождения. Я должен был пресечь это давным-давно.
- Его амбиции однажды тебя погубят, - предостерег Аристотель. - Он мечтает стать Царем.
- Этого никогда не случится. У него недостает для этого ни ума, ни силы.
- Знаю. Я тринадцать лет обучал его. Но зато из него может выйти неплохой командир. Он еще способен пересмотреть свои взгляды.
- Он неплохо проявил себя в Трибаллийской кампании, но слава досталась Александру. Филоте, должно быть, тяжело было пережить это.
- Он - не один такой.
Парменион покачал головой. - Не верь всему, что слышишь,
. Филипп не завидует собственному сыну. Он любит его и гордится его достижениями. Как и я.
- Говорят, что новая невеста Филиппа уже беременна - и что она ждет сына. Александру непросто будет это принять.
- Почему же? - возразил Парменион. - Александру восемнадцать, и он наследник престола. Этого уже ничто не изменит.
- Да брось,
, не позволяй своей лояльности ослепить тебя. Используй разум. Он женится на Клеопатре, высокородной македонянке. Все другие его жены - чужестранки. Она под опекой Аттала. Ты не думал, что многие знатные македоняне увидят в ребенке первого законнорожденного наследника? Ты и сам полукровка. Мать Александра - эпиротка, что делает его метисом.
- Не желаю об этом говорить! - буркнул Парменион.
Аристотель вздохнул и откинулся на своей скамье. - Тогда не будем. Допьем вино и скажем слова прощания.
В предрассветной темноте Аристотель, одетый для дороги в длинную тунику и плотный плащ, тихо прошел в комнату, где спал Парменион. Спартанец спал крепко, и