Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 191)

- Был когда-то, государь. Не уверен насчет настоящего времени; он стар и изможден.

- Если это окажется правдой, - прошептал Александр, - то ты должен будешь позаботиться, чтобы он присоединился к Атталу и ушел на вечный покой.

Парменион осушил третий кубок вина с медом и налил себе еще один. Он знал, что пьет слишком много, но в последние несколько месяцев лишь алкоголь был способен заглушить боль, которую он испытывал, лишь вино способно было снять груз с его души. В своих снах он видел Филиппа и Аттала, снова молодых и полных надежд на будущее. Он видел Спарту из мира Заклятия и вновь держал в объятиях молодую Дераю.

Просыпаясь, он стонал и тянулся к вину. Пока что это не действовало на его способности - или действовало? Мог ли он сделать больше, чтобы перехитрить Мемнона? Мог ли он разбить всю Персидскую армию?

- Не знаю, - произнес он вслух. - И мне плевать. - В центре шатра стояла железная жаровня, тлеющие угли в которой прогоняли прохладу ночного воздуха и отбрасывали на стены из парусины темные, пляшущие тени. Парменион поднял деревянный, обитый кожей табурет и сел перед огнем, глядя сквозь маленькие щели на пламя.

- Хочешь побыть один? - спросил Александр, пригнувшись под потолком шатра и подходя к сидящему.

Парменион не вставал. Он покачал головой. - Не важно. Я и так один. Отныне и навсегда, - ответил он.

Александр расположился напротив Спартанца и несколько минут сидел молча, изучая лицо Пармениона. Затем протянул ладонь и взял генерала за руку. - Расскажи мне, - велел он. - В тебе кроется что-то мрачное. Так давай прольем на это свет.

- Во мне? - отозвался Парменион, качая головой в изумлении. - Я что, недавно убивал детей? Или приказывал убить верного военачальника? Или стер с Греческой земли легендарный город с богатой историей и культурой?

- Ясно, - тихо проговорил Царь. - Ты зол на меня. Но ты слишком строго меня судишь, Парменион; я сделал лишь то, чему ты меня учил. Все те спокойные уроки стратегии под солнцем Миезы и у тебя в имении. Что ж, а как бы поступил ты? Фивы снова поднимались против нас. Афины присылали письма о поддержке, однако сидели и ждали, наблюдая, что предпримет царь-мальчишка. Спарта выдвинула войско на север, пять тысяч человек расположились под Мегарой. Каждый южный город был готов нарушить присягу Македонии, ибо они присягали Филиппу - царю-воину. А не мальчишке, Александру. Персидские шпионы были всюду, осыпая золотом Царя Царей всякого, кто объявит войну Македонии. Филипп бы их урезонил - но за ним тянулся шлейф репутации. Мальчишка же репутации не заработал, за исключением побед над "грязными дикарями". - Александр покачал головой, лицо его было опечаленным. - Я вел с Фивами переговоры, пытаясь отыскать мирное решение конфликта. Но тут случилось происшествие возле городских ворот южной стены, когда группа молодых фивян напала на разведывательный отряд македонян во главе с Пердиккой. Тут же вмешалась армия Фив, штурмуя наш лагерь. Мы быстро с ними справились и вошли в город. И в этот момент солдаты нашего гарнизона открыли ворота Кадмеи и атаковали изнутри. Ты видел падение городов, Парменион - всюду воины, мелкие стычки, скоротечные бои. Никакого порядка. И да, бойня была лютая. Понадобились часы, чтобы остановить ее, восстановить дисциплину.

- На следующий день я приказал уничтожить город и повел армию на юг. Спартанцы отступили. Афиняне прислали эмиссаров с заверениями в верности и преданности. Падение Фив словно вызвало землетрясение, сокрушившее основы мятежа. Но это причиняет мне боль, Парменион. Былое величие Фив, место захоронения Гектора, работы и статуи Праксителя. Думаешь, мне от этого не больно?

Военачальник поднял взор, увидел нечто похожее на муку на лице молодого человека, и вздохнул. - А Аттал? От этого тебе не больно?

- Нет, - признался Александр, - но ты сам знаешь, что у меня не было выбора. Он ненавидел и боялся меня. Годами он подстрекал Филиппа против меня: он был человеком моего отца, и никогда не стал бы моим. Однако скажу тебе, если бы он жил на пенсии в своем имении, я бы оставил его в живых. Но он не ушел на покой. Он был в Азии на совместном командовании армией - и эту армию он бы попытался направить на меня.

Парменион не мог спорить, ибо это была правда. Филипп и сам пришел к власти, нейтрализовав всех возможных претендентов. Но оставался один, последний нарыв, который надо было вскрыть. - А как же ребенок? - спросил он.

- Это было ужасное деяние - и его совершил не я. Стыдно тебе говорить, но я подозреваю, что это спланировала моя мать, вместе со своей подругой с Самофракии - Аидой. В ночь после убийства моего отца они вдвоем заходили к Клеопатре, которая затем была найдена удавленной серебряной проволокой. Олимпиада всё отрицает - но кто еще это мог быть? Это жуткий шаг в начале моего правления - убийство единокровного брата.

- Ты в этом не участвовал?

- Думаешь, мог бы? - Александр был неподдельно изумлен, и Спартанец прочел искренность в его глазах.

Парменион почувствовал, как словно тяжкий камень упал с его плеч. Протянув руки, он обнял молодого человека, со слезами на глазах. - Не могу и сказать, как ты меня успокоил, - произнес он. - Убийство младенца тяготило меня. Я думал...

- Думал, что Темный Бог овладел мной?

Парменион кивнул. Александр опустил руку, вытащив из-за пояса узкий кинжал. Взяв ладонь Пармениона, он вложил в нее рукоять кинжала. Пальцы Спартанца сжались на оружии, и Александр подался всем телом вперед, так, что наконечник кинжала коснулся его груди.

- Если сомневаешься во мне - убей, - сказал он Пармениону.

Спартанец посмотрел юноше в глаза, ища малейшие признаки Чудовища Заклятия. Но ничего этого не было. Всё, что он видел - это прекрасного молодого мужчину, которым стал его сын. Выпустив нож, он покачал головой. - Я вижу лишь Царя, - сказал он.

Александр усмехнулся. - Клянусь всеми богами, я рад снова видеть тебя, Парменион! Помнишь тот день, когда мы сидели во дворце в Пелле, обсуждая победу на Крокусовом поле? Я спросил тебя, станешь ли ты однажды моим генералом. Помнишь?

- Да, тебе было около четырех. Я ответил, что буду старым, когда ты станешь Царем. Так и вышло.

- Что ж, я снова спрашиваю тебя: поведет ли Македонский Лев мое войско к славной победе?

- Если боги того желают, государь, поведет. 

Река Граник, 334-й г. до Н. Э.

Трупы валялись всюду, и глинистые берега Граника были скользкими от крови. Парменион снял шлем, протянул его Птолемею, и тот взял его дрожащими руками. Спартанец посмотрел в неестественно бледное лицо молодого человека, увидел пот, блеснувший на щеках. - Наслаждаешься славой? - спросил он.

Птолемей тяжело сглотнул. - Это была великая победа, господин, - ответил он.

- За мной, - приказал генерал. Парменион и шестеро его провожатых медленно пересекли поле боя, переступая через распластанные трупы порубленных персов. Черные тучи воронов и ворон взлетали над телами, их карканье резало слух. Парменион остановился перед разрубленным на части телом молодого знатного перса, разодетого в шелк и атлас. Пальцы его левой руки были отрезаны, чтобы легче было снять золотые кольца, которые он когда-то носил. Лицо его стало серым, глаза - выклеваны птицами-трупоедами. Он вряд ли был старше Птолемея. На полуденной жаре тело уже разбухло от трупных газов, и смрад стоял невыносимый. - Он тоже мечтал о славе, - хрипло проговорил Парменион, обращаясь к офицерам. - Еще вчера он скакал на прекрасном коне и желал истребить врагов своего Царя. Возможно, у него дома осталась молодая жена, возможно, сын. Он был красивым, не правда ли?

- Зачем мы здесь, господин? - спросил Птолемей, отводя взгляд от мертвого перса.

Парменион не отвечал. На поле некоторые македонские и фракийские солдаты еще обыскивали мертвых, и над местом сражения кружили тучи черных птиц, встревоженно каркая.

- Сколько народу здесь полегло, как думаете? - спросил Спартанец.

- Тысячи, - ответил Пердикка, высокий и худощавый молодой кавалерист, прибывший в Азию с Александром.

- Порядка шестнадцати тысяч, - поправил его Парменион. Далеко справа рабочие группы македонян копали братскую могилу для своих боевых товарищей. - Каковы наши потери? - продолжил генерал, глядя на Птолемея. Молодой человек пожал плечами и развел руками.

Лицо Пармениона помрачнело. - Тебе следует знать, - сказал он ему. - Следует знать точно. Когда скачешь в бой, твоя жизнь зависит от братьев по оружию. Они должны быть уверены, что ты думаешь о них. Понимаешь? Они станут биться изо всех сил за чуткого командира. Мы потеряли восемьсот семнадцать македонян, четыреста одиннадцать фракийцев и двести пятнадцать союзных греков.

Генерал двинулся дальше, и, пораженные, офицеры последовали за ним. В этом месте тела лежали кучами, сотня за сотней. - Последняя позиция Царской Пехоты, - произнес Парменион. - Когда армия вокруг спасалась бегством, они остались стоять... насмерть. Храбрецы. Гордецы. Их стоит почтить мыслью и словом.

- Почему мы должны почитать врагов? - спросил Пердикка. - Какой в этом смысл?

- Кто станет управлять на этой земле теперь? - спросил Парменион.

- Мы.

- И по прошествии лет сыновья этих храбрецов станут вашими подданными. Они пойдут служить в ваше войско, станут маршировать под вашими знаменами. Но будут ли они верны? Будете ли вы способны доверять им? Будет мудро, Пердикка, почтить их отцов сейчас ради того, чтобы завоевать любовь их детей в будущем.