Дэвид Геммел – Македонский Лев (страница 155)
- Много раз. А теперь принеси мои доспехи - и дай знать, когда явятся эфоры.
Приаст ушел в заднюю комнату и вернулся с кирасой из плотной черной кожи, обрамленной золотом, и набедренной юбкой из покрытых бронзой полосок кожи. - Это подойдет?
- Да. Принеси чего-нибудь поесть, пока я одеваюсь.
- Могу я попросить кое о чем, мальчик?
- Конечно.
- Леонид говорит, ты хочешь, чтобы каждый способный к этому человек - включая рабов - взялся за меч, дабы защитить город. Как насчет меня? Мне всего семьдесят три и я еще силен. Я буду стоять рядом с тобой.
- Нет, - ответил Парменион. - Старейшие мужчины останутся охранять сам город.
Приаст остался стоять, лицо его окаменело. - Я бы хотел быть с тобой... в последний день.
Парменион посмотрел в серые глаза старца. - Думаешь, я умру? - тихо спросил он.
- Нет, нет, - ответил Приаст, но при этом избегал взгляда Царя. - Я хотел бы быть рядом, разделить славу победы. У меня не было сыновей, Парменион, но я присматриваю за тобой вот уже пятнадцать лет. И я люблю тебя, парень. Знаешь ведь?
- Знаю. Что ж, будь по-твоему: пойдешь со мной.
- Благодарю тебя. А теперь, пойду, найду что-нибудь съестное. Лепешки и мед? Или предпочтешь немного соленого мяса?
Пока Приаст ставил еду на стол, Парменион оделся, затем прошел к террасе. Он вдруг понял, каким хорошим человеком был Парменион этого мира, каким терпеливым и добрым он был. Как иначе объяснить то, что он позволял слугам обращаться к себе столь фамильярно? Зачем еще он стал бы терпеть неповиновение Нестуса? И вот теперь старец не желал ничего иного, кроме как умереть рядом с человеком, которого обожал. "Ты был лучше, чем я", - прошептал он, глядя на окутанное облаками небо.
Внизу, под террасой и за стенами дворца Спарта начинала просыпаться. Рабы потянулись к торговой площади, и лавки открылись, а торговцы стали показывать содержимое своих лотков.
Так похоже на мой город, подумал он. Но тут не было ни Ксенофонта, ни Гермия, вдруг понял он. Единственный друг детства в Спарте его мира, Гермий, оставался с ним, когда все остальные чувствовали к полукровке только гнев и презрение. Гермий, который погиб при Левктре, сражаясь на другой стороне.
- Эфоры готовы, государь, - произнес Леонид.
- Дай ему сперва поесть, - буркнул Приаст, войдя следом за спартанским офицером.
Леонид усмехнулся. - Прямо как волчица со своим щеночком, - прокомментировал он.
- Следи за своим языком, мальчик, не то этот старик тебе его укоротит, - проворчал Приаст, ставя серебряный поднос перед Царем. Парменион быстро поел, запивая медовые лепешки обильно разбавленным вином. Отпустив Приаста, он обратился к Леониду.
- Я не знаю эфоров, - сказал он, - и поэтому хочу, чтобы ты поприветствовал их всех поименно.
- Я сделаю это. И отобранные мною люди уже на пути к домам Хирисофа и Сотерида. Я встречусь с ними ближе к концу совещания.
- Если найдете какие-либо доказательства, возвращайся сразу во дворец, на обсуждение. Ничего не говори, просто укажи на виновного.
- Сделаю в точности так.
- Хорошо. А теперь проводи меня на встречу.
Вдвоем они вышли из царских покоев и спустились по уставленной статуями лестнице в длинный коридор. Слуги кланялись, когда они проходили мимо, и стража дворцового сада встала по стойке смирно, когда двое мужчин шли через двор. Наконец они подошли к двустворчатым дверям, перед которыми стояли два солдата, вооруженные копьями и щитами. Оба отсалютовали прибывшим, разомкнули копья и открыли двери.
Парменион вошел в огромный андрон. Скамьи стояли вдоль стен, а пол был украшен мозаикой, изображавшей бога Аполлона, который ехал верхом на большом леопарде. Глаза бога были из сапфиров, зрачки леопарда были сделаны из изумрудов. По двенадцать колонн с каждой стороны поддерживали крышу, а мебель была украшена позолотой. Шестеро эфоров встали, когда вошел Парменион. Леонид приблизился к ним, и Парменион услышал от него их имена.
- Дексиппий, могу поклясться, ты толстеешь день ото дня. Когда ты последний раз посещал площадку для упражнений, а? ... Ага, Клеандр, есть какие-нибудь новости с торговых кораблей? Я возлагаю на них надежды по оплате игорных долгов... Что такое, Ликон? Да мне просто не повезло в кости. Еще отыграюсь.
Парменион ничего не сказал, только подошел к широкой скамье у северной стены, растянулся на ней и стал внимательно слушать беседу. К нему подошел один человек - высокий и широкоплечий, одетый в простую голубую тунику с кожаным ремнем, застегнутым серебряной пряжкой. Его волосы были железно-серыми, а глаза - пронзительной синевы.
- Рад видеть тебя живым, государь, - сказал он глубоким и прохладным голосом.
Леонид подошел к этому человеку. - Мы тоже более чем благодарны, Сотерид, - проговорил он. - Ибо не устрой Царь обвала в ущелье, никто из нас не вернулся бы.
- Я слышал об этом, - сказал Сотерид, - но то была столь малая победа, что она не сравнится с огромным поражением, что вы потерпели.
- Да, не сравнится, - сказал Парменион, не сводя взгляда с глаз этого человека. - Но ведь поражение было предопределено, не так ли, Сотерид?
- О чем ты, государь?
- Разве ты не предсказал его? Не ты ли объявил, что знамения говорят не в нашу пользу? Что ж, хватит пустой болтовни, давайте начнем!
Парменион окинул взором зал, а Сотерид отошел подальше и сел рядом с Хирисофом, темноволосым мужчиной с волевым, выдающимся подбородком. Он был облачен в ярко-зеленые одежды, и на шее у него сверкало золотое ожерелье.
- Сегодня, - заговорил Парменион, - нам надлежит ответить только на один вопрос: Что ждет Спарту?
Леонид поклонился и вышел, дверь захлопнулась за ним.
- Ну конечно же, - произнес Хирисоф, - есть лишь один ответ, верно? Мы должны добиваться переговоров с Филиппосом. Мы не можем сейчас противостоять ему.
- Соглашусь, - вставил Сотерид. - Царь Македонов непобедим - в чем теперь убедился и наш
- Мне не по нутру голосовать за такое решение, - заявил Дексиппий, низкорослый коренастый воин, лысеющий и бородатый, - но решительно не вижу, как нам выстоять против него. Одним числом он способен смять наши фланги, вынудив нас сформировать боевой прямоугольник, а потом перебьет всех до одного с помощью лучников и пращников.
- А я скажу, давайте с ним сразимся всё равно, - рыкнул Клеандр. Парменион удивился, как столь мощный голос может исходить из такого костлявого тела; Клеандр был тощим до невозможности, кожа его была желтой, а глаза близоруки. - Что еще нам остается, братья мои? Мы столкнулись, не с вражеским Царем, а с демонической силой. Сдача на милость врага не избавит нас от дальнейших ужасов. Уж лучше пасть в бою.
- Со всем уважением, Клеандр, - сказал Хирисоф, - но ты и так уже умираешь. Все мы в незавидном положении, однако ты теряешь меньше чем другие обитатели города - женщины и дети, например.
- Да, я умираю, но не потому я призываю нас сражаться. Наши дети всё равно не будут в безопасности, как и дети Кадмоса. Мы столкнулись с чистым злом; тут не может быть компромиссов.
- В любой войне всегда имеет место преувеличение, - сказал Хирисоф. - Врага всегда изображают чудовищем. Филиппос - это воинственный Царь - непобедимый и неуязвимый - но он просто человек, не больше.
- Не соглашусь, - раздался другой голос, и Парменион повернулся к говорившему. Это был Ликон, самый молодой из эфоров, миловидный молодой человек лет двадцати пяти, темноволосый и темноглазый. - Я уже встречался с Царем Македонов и видел, что он творил при Метоне и Платеях. Я согласен с Клеандром: мы должны сразиться с ним.
Завязался спор. - Довольно! - рявкнул Парменион. Высокий, плотно сбитый мужчина с густой черной бородой сидел в дальнем конце зала, и Царь обратился к нему. - Ты еще не высказался, Тимазион. Тебе нечего предложить?
Тимазион пожал плечами. - Я не могу определиться, государь. Сердце мое велит сражаться, а голова велит подождать. Могу я спросить, что сулят знамения?
Сотерид поднялся, поклонившись сначала Царю, затем остальным эфорам. - Сегодня, - молвил он, - мы принесли агнца в жертву Зевсу Всеотцу. Его нутро было сгнившим, живот был поражен заразой. Смерть и разрушение грядут за попыткой пойти войной на Филиппоса. Боги против нас.
- Как при Мантинее? - осклабился Парменион.
- Именно, государь, - подтвердил верховный жрец.
- То была любопытная битва, - сказал Парменион. - Мы переломили их атаку и почти пробились в центр. Однако триста спартанцев не одержат победу над целыми полчищами. Еще любопытнее, конечно, предполагать, что было бы, если мы выступили бы с пятью тысячами воинов.
- Боги сказали слово против этого плана, - заявил Сотерид.
- Так ты нам сказал. А вот я нахожу странным то, что боги... Ахайи... приняли сторону Царя-Демона. Но я ведь не пророк, и не мне сомневаться в мудрости Зевса. Расскажи мне, Хирисоф, как бы ты примирился с Царем Македонов и спас Спарту?
- Это нельзя и обсуждать! - вскипел Клеандр.
- Молчать! - гаркнул Парменион. - Я желаю услышать Хирисофа. До тебя еще дойдет очередь, Клеандр.
Хирисоф встал и начал говорить, голос его был медоточив, слова - утешительны. Надо бы направить, говорил он, к Филиппосу посольство для переговоров, с предложением братской дружбы и долговечного мира. Надо преподнести дары. Филиппос был известный любитель скачек, и Хирисоф готов самолично отдать своих призовых фракийских жеребцов. Так Спарта сможет избежать войны и объединиться с величайшей силой мира. Он говорил еще долго, заключив под конец, что Филиппос - будучи Царем-воителем - поведет войска на север и запад, стремясь покорить этрусские и ахейские города Италии. Дальше на запад были сказочные земли гаулов, где якобы строили здания из золота и самоцветов, а их Цари слыли бессмертными. - Подписав мир сейчас, - произнес Хирисоф, - мы самым скорейшим образом избавим Ахайю от Филиппоса. Естественно, я предлагаю свою кандидатуру возглавить посольство, - добавил он, садясь обратно на свое место.