Дэвид Эйткен – Спящий с Джейн Остин (страница 4)

Последний ряд был моим любимым — по очевидным причинам. Мы не занимались эксгибиционизмом, боже упаси. Нам нравилось уединение. Обычная процедура выглядела так: перед началом фильма вы накачивали свою девушку кокой (я говорю о безалкогольном напитке, а вовсе не о наркотике), платили по шиллингу за место, и ее задница отдавалась в полное ваше распоряжение!

Прошу прощения за этот идиотский выплеск эмоций. Я лишь хочу сказать, что в те дни это было честно, просто и общепринято: кто платит, тот и заказывает музыку. Даже на основе quid pro quo[20] шиллинг — это не так уж и много. Понимаю, что в нынешние дни повсеместных похабных дискотек, когда соитие происходит прямо на танцплощадке, когда девчонке лечь под тебя так же просто, как пожать руку («Привет, меня зовут Глубокая Глотка!»), — подобные вечные истины выглядят довольно-таки патетично. Но это было, поверьте. Мне, осужденному преступнику, нечего терять, и я спокойно могу говорить правду. Это все, что Старина Ник[21] мог сделать в то время с бесперспективным материалом, с которым ему приходилось работать в Данди.

Сегодня, когда не осталось вообще никакой морали, достойной упоминания, трудно описать все эти градации интимности, существовавшие на пути к деградации. Даже в те моменты, когда девчонки позволяли вам определенные вольности на последнем ряду кинотеатра, предполагалось, что они хотя бы сымитируют возмущение и пару раз отпихнут от себя кавалера. Мне это подходило как нельзя лучше. Однако — не хочу выглядеть ханжой, но эти своего рода торги и фальшивые попытки не допустить слишком больших вольностей выглядели донельзя отвратно.

Вот потому-то я и предпочитал католических девочек. Они были иными. В них жил страх перед Сатаной, прочно вдолбленный им фанатичными ирландцами в юбках (все священники Шотландии ирландского происхождения), и девочки эти ни за какие коврижки не пошли бы путем протестанток — прямиком в ад.

Сдается мне, что с тех пор, как популярным образом дьявола стал маленький человечек с большим воздетым фаллосом, многие из девочек сделались невестами Сатаны. Это можно объяснить, например, неосознанной ретроспективной борьбой с занудством священников. Но в мое время чопорность и мораль были в порядке вещей. Вечер в кинотеатре, проведенный с католической девочкой, включал в себя немного так называемого «нежничания» (какая забава, а, Пип[22]?), но все, что находилось ниже шеи, было запретной зоной. Строгим табу. Так же verboten, как rauchen[23]. Я был вполне доволен: все меня интересующее располагалось выше шеи.

Было дело, раз или два, когда я оказывался на последнем ряду «Одеона» с юной последовательницей англиканской церкви. Признаться, это был шок. Вообразите мое возмущение и негодование, когда я обнаружил, что эти маленькие девчонки ожидают от меня самых что ни есть активных действий. Предполагалось, что я должен хватать их за коленки, совать руку под юбку или — в крайнем случае — атаковать их подающие надежду грудки. И открою вам маленькую тайну: даже в то время большинство девушек-протестанток целовалось с открытыми ртами — если вы им позволяли…

Ее звали Линетта. Первая католическая девочка, чье ухо я потрогал языком. Мы сидели в кинотеатре на окраине города («Одеон» был мною забракован после случаев с англиканскими шлюхами), а фильм — почему-то я это запомнил — назывался «Болтливые языки».

Линетта пленила меня еще в школьном классе, где сидела впереди меня — и с этой позиции открывался прекрасный вид на оба ее уха. Во времена моего тягостного ученичества места в классной комнате распределялись на основе заслуг. Это значило, что самые умные ученики, в числе которых всегда находился и я (скажи правду и посрами дьявола!), сидели на задних партах. Следующий умнейший располагался чуть ближе к доске — и так далее, до будущих ирландских священников.

Линетта обладала наипрекраснейшими ушками, которые маячили прямо передо мной. Ее короткая и в чем-то мальчишеская прическа ничуть их не скрывала. Фрейдисты, если желают, могут отметить это особо. На суде толстый адвокат разглагольствовал о проецировании, регрессии, сублимации и Эдипе (это который папа Антигоны), но у жирдяя просто не было ключа к разгадке. Он утверждал, будто все убитые мною леди полусвета были блондинками с короткой стрижкой. Услышав эту чушь, я не удержался и прыснул в кулак. Смешнее всего, видите ли, то, что некоторые из них были крашеные! А однажды некий преступник вообще сбрил волосы жертвы. Это был я, ребята, — Мрачный Жнец.

Боюсь, что к этому времени мое Weltanschauung[24] стало idee fixe[25]. В плане секса меня интересовала одна-единственная вещь: их уши. И, даже узнав о моих пристрастиях, маленькие кокетки продолжали выставлять их напоказ — так чего же вы хотите?

Шестидесятые годы, когда короткие прически а ля Твигги были так же модны, как свингометр[26], оказались самой что ни на есть удачной эпохой для ушного фетишиста. На перемене я обаял Линетту, и мы очутились в кинотеатре «Астория», на последнем ряду. Там-то все и происходило, пока Мерл Оберон болтала с Хеди Ламарр. В те дни кинотеатры имели свои собственные имена — даже если их не имели кинозвезды.

После нескольких случайных прикосновений над плитками шоколада (ирония судьбы, да-да!) мы приблизились к сути дела. Добавьте сюда регулируемые подлокотники и плавающие спинки кресел — и к бою готов, как говорят военные. Возможно, служба в армии и впрямь сделала бы из меня истинного гражданина моей страны — как предположил один полковник, написавший обо мне в «Санди Пост».

Разумеется, мужчина ни в коем случае не должен забывать о губах. Это непременная стадия любого сексуального контакта. Хоть сколько-нибудь классического. Я выполнил маневр под названием «быстрый поцелуй» и к своей радости обнаружил, что Линетте это дело понравилось не больше, чем мне. Так что после быстрого чмока в ее плотно сжатые губки я перешел непосредственно к ушам и предпринял, так сказать, двойную атаку. Поместив указательный палец в правое ухо, я одновременно сунул язык в левое и немножко поласкал оба сразу.

Результат превзошел всяческие ожидания. В первый миг Линетта слегка удивилась, но затем немедленно поддалась. Она сладострастно ахнула — почти как современная девчонка, — и ее конечности расслабились и вместе с тем напряглись (надеюсь, вы способны осознать подобный парадокс). Сперва она раздвинула бедра, а затем судорожно свела их и содрогнулась всем телом — так, будто… Что ж, я не ханжа. Будем называть вещи своими именами. Возможно, Линетта впервые испытала то, что папа никоим образом не одобрил бы. Если б верховный понтифик опустился перед нами на колени и заглянул Линетте под юбку, освещая окружающее пространство фонариком, позаимствованным у билетера, возможно, он бы обнаружил влажное пятнышко на ее трусиках… Кто знает? Папы там не было, так что его расспросить мы не можем. Очень и очень жаль — особенно учитывая, как ценны свидетельские показания, когда дело доходит до суда.

У Линетты в ушах было не так уж много серы, но та малость, что там обнаружилась, оказалась великолепна на вкус. Я накинулся на нее, как голодный пес на печенье, и заглотал в единый миг. Что мне сказать? Я был юн; в нынешние дни я бы точно знал, по какой таксе оплачивается это время. Содержимое уха Линетты оставило на пальцах немного липкой массы, а язык ощутил вкус, неведомый мне доныне. Возможно, это отчасти преувеличение, но что ж… первый раз… Поймите меня.

Она утратила контроль над собой и впоследствии была несколько рассержена этим обстоятельством. У девушек такое бывает — знаю по опыту. Линетта долго ахала и охала, вспоминая мои ушные посягательства, но вот какова была ее единственная претензия post hoc[27]: она не расслышала толком, о чем говорилось в фильме.

Глава пятая

Думаю, я не ошибусь, предположив, что вы — погрязшие в земном и рассуждающие о низких материях — нечасто задумываетесь о своих ушах. Сомневаюсь, что вы вообще когда-либо брали на себя труд вообразить, какая огромная часть человеческого общения базируется на слове произнесенном и услышанном. Я же — думал, и очень часто. В отличие от вас, я способен размышлять не только о гениталиях и желудках.

Держу пари, по большей части вы понятия не имеете, каким образом мы слышим, — и никогда этим не интересовались. Я прав? О, вы отлично знаете, откуда берутся дети, но позвольте спросить вот о чем: откуда в ушах берется сера? А я знаю! И позволю себе предположить, что, если бы я упомянул евстахиеву трубу[28], вы спросили бы, кто в нее дудел.

Ладно уж. Небольшой ликбез. Звуковые волны, проникая в ушную раковину, попадают на барабанную перепонку. Вы, должно быть, слышали о барабанной перепонке, которая оживленно вибрирует — особенно если до нее долетает женский голос. Возвратно-поступательные движения перепонки обеспечиваются при помощи маленьких косточек и хрящей, которые соединяют ее с улиткой — органом слуха. И эта улитка обеспечивает нам все радости слухового восприятия.

Да, я вижу, вы начали соображать. Улитка имеет нерв — рассуждаете вы — и спокойненько лежит во внутреннем ухе, будто сонная пчелиная матка, лениво ожидая, когда кто-нибудь ублажит ее… Вы абсолютно правы! В улитке есть нерв, и нервный импульс посылает сигналы в мозг. Вопреки распространенному убеждению, основной сексуальный орган весит около трех фунтов и располагается внутри черепа.