Дэвид Эйткен – Спящий с Джейн Остин (страница 3)

Но нет. Ступни для меня — это не только принадлежность для ходьбы, но еще и достойный посредник между лодыжками и лыжами. Однако ступни — не уши и никогда ими не станут.

Прежде чем я убил свою первую женщину… Но погодите, я забегаю вперед. Тут все дело в том, что мне не терпится оправдать себя в ваших глазах. Повышенный энтузиазм всегда был моим недостатком. Давайте вернемся к Диккенс и ее «Стопам».

Где-то в районе пятой главы я вычитал фразу, пробудившую мое воображение. Цитирую не дословно, ибо время не щадит нашу память: «Она была глуховата, но не слишком тяготилась этим. Однажды племянник предложил ей прибегнуть к медицинскому вмешательству. Она согласилась, и — представьте себе — из ее уха извлекли голубую бусину. Должно быть, бусина пребывала там уже очень давно: прошло много лет с тех пор, как она в последний раз надевала это ожерелье».

Современные писатели рвут на себе волосы, созерцая эту галиматью. Их экспертные оценки подобных произведений обычно выражаются фразами вроде: «Как можно читать подобную херню?» — и прочими в том же духе. Надо сказать, что лично я всегда испытываю культурный шок, слыша подобные выражения из уст людей, которые, по идее, являются носителями литературного языка. По моему мнению, им стоило бы быть поразборчивее.

На чем я остановился? Ах да: сама по себе идея обнаружения драгоценных предметов в человеческих ушах произвела на юного романтичного мальчугана с берегов реки Тей неизгладимое впечатление. В те дни жизнь молодых обитателей Данди не отличалась разнообразием, не была наполнена приключениями и не изобиловала событиями. Любое развлечение ценилось на вес золота. Если кошке случается поймать мышь, она играет с ней, прежде чем прикончить. Вы улавливаете аналогию?

Что же касается лично меня, то я был… как бы это половчее сказать… весьма и весьма подвержен данной тенденции. Мое мятущееся сердце мгновенно отзывалось на любой внешний раздражитель подобного рода, наполняясь радостью, или восторгом, или чем-нибудь еще, смотря по обстоятельствам. В общем, я нырял с головой — стоило мне только увидеть реку…

Я понимаю, что в нынешние времена секса, наркотиков и рок-н-ролла шприц для промывания можно добыть без особого труда. Все, что от вас требуется, — дойти до ближайшей аптеки. Эти отвратительные места торговли наводнены всевозможными шприцами и препаратами для изменения состояния сознания. Боязнь иммунодефицита пересиливает страх перед Богом. Hysteron proteron[17] — не это ли те слова, что я пытаюсь вспомнить?

В наши дни, если верить популярным изданиям, ученики младших классов берут с собой в школу презервативы, дабы идти в ногу со временем.

Но раньше все было иначе — и это к лучшему. Сама госпожа Судьба пришла на помощь госпоже Литературе (ха-ха!). Мучаясь от переизбытка ушного воска, я громко жаловался на жизнь. С малолетства я затвердил себе тот факт, что шумные и наглые люди быстро добиваются своего, покуда спокойные и скромные молча страдают. (Я надеюсь, вы поняли намек.)

Короче говоря, школьные власти решили, что мне нужно вычистить уши. Услышав об этом, я чуть не рухнул в обморок и едва-едва сумел самостоятельно подняться по лестнице к эшафоту (я имею в виду кабинет медсестры). Колени мои задрожали, когда она расстегнула пуговицы на… Нет, извините, это совсем другая история. Я хотел сказать: голос мой задрожал, когда я излагал ей свои анкетные данные. Имя, дата рождения — все такое. Если не в этом заключается вся наша подноготная — тогда в чем же?..

Затем упругий поток теплой воды внезапно хлынул мне в ухо, и страх сменился возбуждением. Теперь я понял, почему медсестра привязала меня к стулу. Однако же я сумел дотянуться до нее и ущипнуть за то место униформы, под которым должны были располагаться соски. Но медсестра оказалась в большей степени современным плоскогрудым чудом, нежели дамой с телесами старого образца, и мои пальцы схватили воздух. Нимало не обескураженный, я продолжал атаку и попытался дернуть ее за подвязку. Медсестра, впрочем, не возражала.

— Эта процедура действует на мальчиков по-разному, — вот и все, что она сказала по окончании процесса, когда я солгал, будто мне жаль, что так вышло.

Никакой бусины в ухе не оказалось, но ведь я никогда не носил ожерелья. Да и кто будет думать о спрятанных сокровищах после такого потрясающего опыта?

Все. Если желаете, можете расстегнуть свой ремень безопасности и спокойно гулять по самолету. Разомните ноги. Я-то знаю, что это такое — заключение в ограниченном пространстве. В вашем случае, по крайней мере, скоро явится стюардесса и принесет выпить.

Глава четвертая

Как любил говаривать Дэвид Коулман[18], вы должны быть тупы как дерево, коли до сих пор не догадались, что случилось потом.

Да, я понимаю: кое-какие предположения у вас имеются. Оставив за спиной почти незапятнанную юность, я вступил в новую фазу своей жизни, и ведущее место в ней занял с тех пор культ ушей. Ухология. Ухофилия…

Что бы там ни говорилось на суде, я ни разу не осквернил женского тела. Я их не насиловал — в общепринятом значении этого слова. У меня иная методика, ха-ха! Маленькая шутка, чтобы разрядить обстановку.

У каждого человека есть свои принципы, те или иные. В частности, я привык действовать наверняка, а не методом проб и ошибок. Давайте посмотрим правде в глаза: когда дело доходит до секса, большинство подростков так же неуклюжи, как манекены в магазинах Д.-М. Брауна и Дж.-Л. Уилсона.

Я же сразу добрался до сути. Или смысла. Вот что я пытаюсь до вас донести.

Простите, я начну новый абзац. Это писательство — не такая-то простая штука. Видите ли, в чем дело (щеки мои покрываются нежным румянцем при этом признании)… я был для женского пола все равно что валерьянка для кошек. Думается, женщины понимали, как хорошо я к ним отношусь, и отвечали тем же (вешаясь на шею мужчине, который был способен оценить их по достоинству). Я категорически отрицаю, что когда-либо считал их — как заявил жирдяй адвокат — «бабочками в своей коллекции». Этот кретин насмотрелся третьесортных фильмов соответствующего содержания — вот и все объяснение. Вдобавок, сдается мне, он имел определенные пристрастия и был неравнодушен к маленьким мальчикам. Вообразите себе: этот толстый дегенерат-развратник жрал сандвич во время моего процесса! Он не заслужил даже того, чтобы иметь собственные уши — не говоря уж о чьих-то еще.

Тот факт, что я воспитывался в строгих традициях католической церкви, одновременно и помогал мне, и создавал проблемы — с какой стороны взглянуть на суть дела. Исповедь по субботам, месса по воскресеньям… Угадайте, что мне больше нравилось (и никаких призов за правильный ответ)? Возможность выложить свои самые грязные тайны на ухо человеку, который не в состоянии толком вас разглядеть. А он прощает все ваши грехи!

Хотя, конечно, это не вполне правда. Ухо, в которое вы излагаете подробный перечень своих злых мыслей и деяний, на самом деле принадлежит не священнику. Он — всего лишь телефон. Передаточный аппарат между вами и Богом. По справедливости, заходя в исповедальню, падре должен был бы надевать специальный значок, дабы показать, что он просто помощник Отца Всего Сущего, Нашего Небесного Шерифа, Чьим именем мы приведем в порядок этот город, черт побери! Или меня зовут не Брендон де Вер Оттоман-Требизонд. Признаваясь в своих грехах, вы говорите со Всемогущим Господом!.. И я — человек, которого здесь называют сумасшедшим, не забывайте.

Католицизм — это совершенная система для тех, кто предпочитает придерживаться в жизни определенного порядка. Сперва вы тайно согрешили. Затем вы тайно раскрыли свои грехи, прошептав их на ухо невидимому человеку в спецодежде (но без значка), сидящему в темном чулане. Он простил вас («Absolvo te…»[19]), и вы можете со спокойной совестью отправляться восвояси и пополнять багаж грехов для следующей исповеди.

Теперь, когда у меня появилось время подумать об этом, мне кажется странным, что за грехи не назначалось наказания. Воздержание, трезвость, пост — ничего этого не требовалось. Предполагалось, что вы искренне раскаялись в своих грехах, сообщив о них на исповеди. И я был искренен — каждую субботу.

Католицизм оказался очень полезен для меня и еще по одной немаловажной причине: в начале шестидесятых подростки не имели сегодняшней широкой свободы действия. Я хочу сказать, что они не могли просто так взять и перепихнуться, буде им это приспичит. Во всяком случае, не в Данди. А что касается католических подростков… О! Если католическая девочка была замечена хотя бы за непринужденной беседой с мальчиком в отсутствие компаньонки, то дома, с большой долей вероятности, отец клал ее поперек колена, расстегивал свой ремень, спускал ее небесно-голубые панталончики и хлестал по дрожащим и трясущимся ягодицам до полного изнеможения. До тех пор, пока не начинал задыхаться и брызгать слюной во все стороны — издавая присущие случаю стоны и вопли смятения. И дочери доставалось гораздо сильнее, если мальчик был протестантом.

Я слышу, вы спрашиваете: как же мое поколение развлекалось? Извольте, я вам отвечу! Мы шли в кино.

В Данди имелись примечательные и незабвенные кинотеатры — пока телевикторины не стали основной пищей для глаз и умов его жителей. «Гоумонт», «Одеон», «Вик», «Гринз»… В те дни кинотеатры представляли собой несколько рядов сидений перед малюсеньким экраном, на котором двигались картинки. Это было похоже на телевизор, но только изображение подавалось на экран, а не исходило из него. Бог знает, как оно работало, — меня не спрашивайте, я изучал латынь в гуманитарном классе. И в любом случае, мы приходили туда не для того, чтобы постигать тайны оптики. Боже, боже, нет, болваны. Тысячу раз нет! Мы ходили туда обжиматься.