Дэвид Эйткен – Спящий с Джейн Остин (страница 31)

Нужно отпрыгнуть в сторону.

Я понимаю, что это звучит не слишком-то мужественно, зато подобный образ действий оказался самым эффективным в случае со Слонихой. Я увернулся, она промчалась мимо меня и вывалилась в окно. Под окном располагалось то, что в шотландских городах называется «садиком», хотя в поле зрения не наблюдалось ничего хоть отдалено напоминающего сад.

Выглянув наружу, дабы узнать результат, я увидел, что Слониха приземлилась неудачно, напоровшись ухом на заостренную шапку садового гнома… Так что, возможно, это все-таки был сад — трудно сказать в темноте.

Как бы ни был велик этот гном, он не мог соперничать со Слонихой. Она сыграла в окно, но не в ящик. Я слышал, как она скрежещет клыками от боли. Жизнь все еще теплилась под толстой шкурой. Настало время Великому Бледнолицему Охотнику выйти на сцену и довершить дело.

Должно быть, потому, что Слониха водила знакомства с жаждущими развлечений матросами, она держала у себя в комнате волынку. Помните, я упоминал о ней? Так вот: волынка — это не только затянутое дело, но также и духовой инструмент с колокольчиком и похожей на флейту костяной трубкой. За подобные флейты брались моряки, когда корабельные романсы казались пресноватыми.

Как вы сами понимаете, Пронзателю не понадобилось много времени, чтобы закончить дело, столь умело начатое гномом. Я решительно вышел в «садик» (Хемингуэй заплакал бы от зависти), колокольчик прозвенел в такт моим движениям, а спустя несколько секунд толстуха с хлыстом задергалась и умерла.

После удачной охоты я отведал дичь. Это закон джунглей, друзья, — и поверьте мне, именно джунгли нас и окружают.

Ее уши — уши Слонихи, столь суровой и жесткой со всеми этими ее зубодробительными замашками, — оказались неожиданно нежными. Причуды человеческого бытия никогда не перестанут меня удивлять. Я подозреваю, что она использовала мыло «Камэй» для кожи слоновьего типа…

А затем я едва не выскочил из собственной кожи, потому что внезапно услышал голос Ангуса Макбрайара! Он появился из ниоткуда, как разноцветная лента из рукава фокусника, и направился прямиком ко мне.

— Так-так, Даниэль, — сказал инспектор вместо приветствия и поднял свои заурядные брови. Это была самая пылкая эмоция, которую я когда-либо видел на его лице.

Если ваш рот наполнен слоновьей плотью, трудно сказать что-либо вразумительное. И даже эта малость не так-то быстро приходит на ум.

— Не хтите ли жвательного тбачку, инспектор? — Надо было как-то выкручиваться и притом оставаться беспечным. Великий Бледнолицый Охотник приперт к стенке. Что, черт подери, должен делать человек в такой вот момент? Обвиняющим взглядом смотреть на гнома?

Я поспешно проглотил то, что было у меня во рту, и нацепил благодушную улыбку. Впрочем, навряд ли моей команде светило взять кубок нынче ночью.

— Доброй ночи, инспектор, — приветствовал я его. — У вас наручники в кармане или вы явились на свидание с Мэй Уэст?

— В кармане у меня, — сообщил Ангус, — пистолет. И если ты сделаешь хоть одно лишнее движение, я им воспользуюсь, маленький извращенец.

«Маленький»! Опять оскорбление! Сколько же можно унижать меня? Доколь они будут издеваться? Похоже, я знаю, как чувствовал себя Христос, когда в довершение всех остальных его проблем — проткнутые руки и ноги, терновый венец и т. д. — кто-то ткнул горящим копьем прямо ему в ухо! (Или его пырнули в бок? Я всегда путаю.) Само собой, мне пришлось проглотить эту горькую пилюлю: неотесанный полицейский инспектор, глумящийся надо мной!

Я надавал бы ему пощечин, но стоило мне вскинуть руки, как запястья украсились стальными браслетами…

— Вы имеете право хранить молчание, — процедил Ангус, и, поскольку в зубах у меня застряли один или два кусочка Слонихи, я предпочел так и сделать. Не буду скрывать, я был разгневан и раздражен, но кому это интересно? Можно подумать, что я и в самом деле убил Слониху! Она упала по своей собственной вине, однако все выглядело так, будто я подстроил это падение.

Могу поклясться, что гном злобно ухмыльнулся, когда меня уводили.

Глава двадцать третья

Я не понимаю, почему во всем обвиняют меня одного.

С тех пор как я поступил в Открытый университет[99], меня преследует одна навязчивая мысль: часть вины лежит на других. (Прости, Дебби; простите, отец Картошка. Я знаю, вы хотели бы услышать от меня совсем другое.)

— О, и кто же виноват? — слышу я ваш голос. — Общество? Автомобильные выхлопы? Пассивное курение? Перчаточная кукла Сути[100]?

Позвольте мне объяснить. Пристегните ремень безопасности, приведите спинку в вертикальное положение, выкиньте из головы все мысли об ошибке пилота и застрявших шасси и послушайте меня не перебивая.

Я легко мог бы запудрить вам мозги научными терминами и окончательно дезориентировать, но мне хочется, чтобы хоть один человек наконец-то меня понял. К этому времени вы уже достаточно хорошо со мною знакомы и поймете, что я не пойду столь нехитрым и нечестным путем. К примеру, я не буду обвинять в моих преступлениях окружающую среду. То же касается предков. Старый добрый австралопитек, от которого я произошел, вполне мог быть жестоким убийцей, расчленявшим тела своих жертв и пожиравшим их разодранную плоть, но я не стану тем, кто бросит в него камень.

Итак, кого винить в моем случае? Кто в ответе?

Возьмем Африку. Именно там зародилось человечество, и потому, для начала, виновата Африка. Не я изобрел Африку — это она породила меня. И чье же преступление ужаснее?.. Один — ноль в мою пользу, я полагаю.

Возникла жизнь. Не знаю уж, каким образом. Из атома, из глины, из спор, принесенных на землю жителями иной вселенной. Или из какой-нибудь первичной материи. Или же нашим предком была удачливая бактерия, которой повезло сожрать свою менее везучую соперницу. Или… Или что там еще придумает очередной чокнутый ученый. Это все вопрос формул, говорю я вам. Каждый хочет доказать, что именно у него был самый большой микроскоп.

Наши хромосомы определяют, чем мы являемся, — во всяком случае, ученые пытаются нас в этом уверить. Возможно, нам просто следовало бы послать их подальше, но покамест это так. Я вам больше скажу: даже хромосомы — так уж вышло — состоят из более мелких частиц, называемых генами, о которых вы должны были слышать, даже если имеете гуманитарное образование. В хромосоме наши гены сплетаются воедино — как адвокаты на садомазохистской вечеринке. Так что вникайте, господа: все преступления совершили мои гены, а не я.

Ладно-ладно, шучу. Хромосомы невинны. Эти маленькие штучки просто перенесли наследственность предков-убийц в мой организм. Так из чего же сделан этот наследственный материал? Отвечу. Из дезоксирибонуклеиновой кислоты. Из ДНК. Именно ДНК сделала меня тем, что я есть. ДНК — это повелительница жизни (прости меня, дорогой Бог). ДНК — это мельчайшие, невероятно тонкие, завитые друг вокруг друга элементы. А еще она начинается с той же буквы, что и мое имя.

Характерные черты накладывают отпечаток на мою сущность — и что я могу поделать? Можно ли обвинять меня, коль скоро я нахожусь под воздействием неизбежного генетического проклятия? Нельзя, знаете ли, спокойненько засунуть два пальца в рот и выблевать свои хромосомы. ДНК бессмертна, и даже Пронзатель не может ничего с этим поделать. Если вы отрежете у ДНК уши, они просто-напросто вырастут обратно.

Я готов подвергнуться генетической хирургии. Лекции Открытого университета убедили меня, что даже эмоциональная нестабильность вроде моей (я не считаю женщин за людей, в чем мне стоит целиком и полностью винить только себя) имеет генетическую основу. Но та же самая генетика может меня спасти и снова сделать целостным. Требуется всего лишь ликвидировать мои дефектные части и заменить их на генные трансплантаты, взятые от хорошего человека (например, Линдси Вагнер). В этом случае я снова стану уравновешенным и спокойным членом общества вроде вас (ну или меня самого, когда я поправлюсь). Кроме того — я смею надеяться, — генная инженерия сможет соорудить мне женщину, которая будет отвечать моим запросам и получать удовольствие от занятий сексом посредством ушей.

Я знаю, что такое эндорфин, я читал. Это встроенное в мозг обезболивающее в десять раз сильнее морфия, но, видимо, его запасы в моем организме почти иссякли, потому что у меня раскалывается голова. Маркиз де Сад пытал шлюх, кромсая их тела маленьким перочинным ножиком и наполняя порезы горячим воском. Он получал от этого сексуальное удовольствие и был тем человеком, который знает все о бремени генетического проклятия. А еще он страдал от жесточайших мигреней. (Но вместе с тем наслаждался ими, поскольку был отчасти и мазохистом!)

Однако шутки в сторону. Теперь я расскажу, как поживает ваш верный хроникер после всех вышеописанных событий.

Я поведаю вам подробности моих злоключений, хотя вы наверняка о них читали. Следствие, процесс, судебные разбирательства, «он сумасшедший», «он безумен», «что говорят свидетели?». Сплошная несуразица. Найдется ли для него адвокат? Обвиняемый compos mentis. Заключенный может быть признан психически неполноценным? Заключенный — чертов Патрик Мак-Гуан[101]?.. вот все, что я знаю. Я давно перестал их слушать.

А все дело в том, что меня не интересовал вердикт общества. Я пропустил мимо ушей их дурацкое гавканье. Я оставался в стороне. Я дистанцировался. Я воздерживался от объяснений. Я замкнулся в собственной раковине. Я прятался — до тех пор, пока нужный издатель не явился ко мне сам.