Дэвид Джерролд – "Зарубежная фантастика -2024-11. Книги 1-19 (страница 811)
Спина у Михаила болела от тяжести и быстрой ходьбы. Он должен оказаться в Золотой Комнате ровно в полдень – именно в этот момент он обычно входит в главные покои Остатков нации. Постоянство – вот что внушает доверие Несущим Скорбь. Если Великий Магистр решал освятить их встречу своим присутствием, он являлся именно в это время, и именно ради его возможного явления здесь ежедневно собирался цвет Остатков нации. Михаил никогда не показывал своего лица, кутаясь в черную шерсть плаща.
Он чуть сдвинул свою ношу, распределив ее вес по своим широким плечам. Свинья теперь визжала прямо в его левое ухо. Если бы ее визг можно было перевести в слова, наверняка это было бы:
Михаил шел по брошенному туннелю, проложенному под городом, где жили Остатки нации. Этот туннель позволял Михаилу незаметно проникать в город и покидать его, минуя Ад, и добираться до люка, ведущего в Золотую Комнату Скорби. Наверху же злобные Сироты охраняли стены крепости, готовые убить любого – без предупреждения, не задавая лишних вопросов, не объясняя ничего.
Именно он набирал этих Сирот.
Он их тренировал и инструктировал.
Он вновь поправил на плечах свинью и, прежде чем продолжать свой путь по туннелю, покрепче замотал веревку на руке. Свинью он должен донести живой – это жертва. Он передаст зверя Несущим Скорбь, а те предложат его Вспышке в качестве жертвенного животного. Михаилу было наплевать на то, какой смысл может нести в себе такое жертвоприношение. Ему вообще было наплевать на смысл ритуалов как таковых.
Все время своего существования Остатки нации готовились к битве, последней и окончательной. И вот их время пришло, а потому его нужно было отметить жертвоприношением. Именно так поступали армии древнего мира – убивая жертвенных животных и брызгая их кровью на алтари и стены храмов, а также на лица воинов, идущих в бой. Михаил покажет Несущим Скорбь, как это делается. А потом он поведет их на войну, и многие воины Остатков нации умрут там смертью менее достойной, чем та, которую примет свинья. Какой ужасный круговорот! Жуткий круговорот. Люди вкушают мясо убитых животных, чтобы умереть и стать едой тех же самых животных!
В войнах нет никакого смысла. Но войнам смысл и не нужен. Все, что собирался сделать Михаил – это взять Нью-Петербург. Прекратить Эволюцию – раз и навсегда! И ему наплевать на горы мертвецов, которые появятся на его пути к этой цели – животные, люди, полушизы, Сироты…
– Почти дошли, – сказал он свинье, и животное успокоилось. С каждым новым шагом Михаил предвкушал конец своего путешествия. В мире, где возможности бесконечны, редко ощущаешь близость финала. Михаил, с тех пор как вернулся из мира шизов, ощущал его все реже. Чудо. Проклятье. Каким образом одна и та же вещь может нести в себе оба эти начала?
С одной стороны, жизнь Михаила принадлежала самому Михаилу. С другой стороны, она ему не принадлежала никогда. Он все видел через призму антиномий. Мозг его работал совсем не так, как мозг Александры, которая видела лишь то, что он позволял ей видеть.
Богиня Александра, которая была так озабочена тем, чтобы исправлять его языковые ошибки, стала жертвой своей самонадеянности. Ее
Она слышала лишь то, что хотела услышать, и видела только то, что желала увидеть. И не знала того, чего не знала. Именно война, разрывавшая надвое сознание Александры, позволяла Михаилу так легко ускользать от нее и отправляться к Остаткам нации, чтобы создать армию Сирот, которая одержала бы победу над Богиней и навеки уничтожила последствия Вспышки.
По мере того как Михаил приближался к туннелю, который вел в Ад, он все явственнее ощущал запах крови и страха. Запах пота, запах мочи, запах слез. В Аду содержались все запахи мира. Дикая свинья на его плечах вновь стала извиваться всем телом и визжать.
Зря он принес живого зверя. Гораздо легче было бы пробираться мимо туннелей, ведущих в Ад, не производя лишнего шума. С другой стороны, кто его услышит, кроме Сирот, которых здесь наказывают. А они наверняка уже при смерти.
Впереди, в некотором отдалении, открылись скрипучие двери, замыкающие туннель. Открылись или закрылись? Единственные звуки, которые Михаил слышал в Аду, были стоны и плач детей, заточенных в темных сырых казематах и жаждущих смерти как спасения.
А потом он услышал позади топот. Топот быстрых, маленьких ног. Свинья, лежащая у него на плечах, помешала Михаилу обернуться. И не успел он даже подумать, кто бы это мог быть, как почувствовал острую сталь ножа, вошедшую ему в нижнюю часть спины – в трех дюймах справа от позвоночника. Боль была такой острой, что он пошатнулся и рухнул на колени.
Сбросив свинью с плеч, Михаил схватился за спину. Первый боевой прием, которому обучали Сирот, был удар ножом в почку – раненый терял способность к сопротивлению и истекал кровью в течение нескольких минут. Михаил знал об этом – ведь именно он тренировал Несущих Скорбь, которые, в свою очередь, передавали обретенные навыки Сиротам. Орущая свинья билась у ног Михаила – связанные ноги не давали ей вскочить и убежать. Михаил, превозмогая боль, медленно вдохнул, задержал дыхание на три секунды и медленно же выдохнул. Пока он делал это, Сирота – совсем ребенок – ножом перерезал путы, стягивавшие ноги свиньи, и они вдвоем – ребенок и свинья – бросились, не оглядываясь, по темному туннелю.
Глава четырнадцатая. Это судьба
Садина
Всего несколько секунд – и жизнь ее изменила свой ход.
Садина села рядом с матерью и крепко сжала ее руку в своих ладонях. Совсем недавно она ненавидела людей с Виллы. Теперь в них состояла ее единственная надежда. Может быть, они спасут ее маму? Впервые в жизни она поняла, что чувствовали Ньют и Соня, когда лишились семьи – с тем лишь исключением, что она, Садина, будет помнить все, что принесло ей такую боль. Взгляд ее был прикован к шарфу на шее матери.
– Это не больно, – проговорила миз Коуэн, догадавшаяся, о чем думает дочь. У Садины было так много вопросов, но в глубине души она понимала, что ответов на эти вопросы нет ни у кого. Какой смысл тогда спрашивать?
– Прости, что я была такая… Я просто… Я думала… – бормотала она, извиняясь за все, что случилось во время их путешествия. Не нужно было им уезжать с острова. – Прости, что я себя так вела. Я не хотела с тобой расставаться. А теперь – придется. Может быть, навсегда.
– Прекрати! – возразила миз Коуэн. – Это не навсегда.
Мать сжала руку дочери, но Садина была уже достаточно взрослой, чтобы понимать – родители, говоря с детьми, часто выдают желаемое за действительное. Она отвела взгляд и увидела Айзека, который прощался с Домиником.
– Ты хочешь оставить меня со Счастливчиком? – спросил Доминик и ухватил приятеля за плечо так, словно намеревался силой остановить его. Хорошо, что Минхо не слышал этих слов.
– Все будет хорошо, – ответил Айзек. – Счастливчик – отличный парень. Главное – его не доставать.
Садина и представить не могла, что ее мама и Айзек сейчас просто так возьмут и пойдут вдоль берега, прочь от остальной группы. А вдруг она их больше не увидит?
– Не исключено, что тебе могло бы помочь Божество! Может быть, вы поплывете с нами, на Аляску? Мы бы устроили тебе карантин на палубе, сделали…
– Мы не можем плыть с этим! – отозвался Минхо, показав пальцем на шею миз Коуэн с таким видом, словно под шарфом у нее была спрятана бомба, способная взорваться в любую минуту. – Это опасно.
Он произнес это достаточно громко для того, чтобы вся группа сошлась и встала кружком.
– Мы могли бы справиться, – вставила слово Миоко. – Нам не стоит разлучаться.
Вперед вышел и Доминик.
– Все это время мы терлись рядом. Не было никакого карантина. А миз Коуэн уже была больна. Что может решить еще одна неделя?
Минхо покачал головой, поглаживая ладонью ружье.
– В открытом море все по-другому. Все проблемы станут стократ сложнее. Больной заболевает еще сильнее, слабый резко слабеет.
– Тогда мы никуда не плывем. Останемся на берегу, но – вместе.
Это сказала Триш.
– Все вместе отправимся на Виллу, – закончила она.
Садина ждала, что свое слово скажет и Джеки, но та молчала, глядя на всех печальными глазами. Старина Фрайпан стоял поодаль, уткнувшись глазами в песок.
– Я не иду на Виллу, – проговорила Оранж.
Минхо кивнул.