Дэвид Духовны – Мисс Подземка (страница 15)
Учительница во всем, Эмер пришла в восторг от латинизированной поэзии классификатора: царство
– Привет,
Дверь на улицу ей открыл Новак, молодой серб на вахте. Она собралась было попросить его присматривать за птицей в течение дня, но решила, что не стоит. Кто его знает, какие в этом задроченном здании правила относительно содержания ворон.
– Доброе утро, Новак, – сказала она и подумала, не виновато ли получилось.
Двинулась по улице, но затем вернулась к дому.
– Эй, Новак, слушайте, тут работает консьерж, который вот такой?.. – Подержала руку на уровне своей талии.
– В смысле, ребенок? – изумленно уточнил Новак.
– Нет, маленький человек.
– Маленький человеческий ребенок?
– Нет, не маленький человеческий ребенок…
– Ребенок – дежурный консьерж? – Новак отмерил паузу между этими словами, будто каждое было самостоятельной фразой. Ребенок. Дежурный. Консьерж. Из-за этого стаккато Эмер рассмеялась. Осознала, что настроение у нее бойкое. Настроение. У нее. Бойкое.
– Нет. – Эмер вновь поднесла руку к талии, ладонью вниз. К пальцу прилипла семечка, она ее стряхнула.
– А, карлик.
– Тсс. Его зовут Сид или что-то в этом роде.
– Да, у нас нет консьержей-карликов.
– Да, у нас есть ноль бананов?[90]
– Что, простите?
Эмер напела:
– Вахтенных карликов нет у нас нынче.
– Приношу извинения, – торжественно выговорил Новак.
Эмер широко улыбнулась. Сегодня утром даже обмен несуразицами наполнял ее блаженством. Птичка – существо, о котором можно заботиться, – вскружила Эмер голову.
Киджиламу Ка’онг
Пока шли уроки, Эмер все время думала и беспокоилась о Корвусе. После обеда, когда пришла пора рассказывать детям историю, она рассадила их и принялась излагать легенду индейцев ленапе – в честь Корвуса.
– Вы, ребята, знаете, что ленапе – это народ, который жил на Манахате до европейцев, да? Мы с вами это проходили. Называется коренной народ. – Дети торжественно покивали, словно готовились принять какое-то лекарство. Проскакивая мимо этого минного поля геноцида, Эмер двинулась дальше: – Так вот, ленапе рассказывали друг другу истории о том, как все устроено. Зиму они объясняли так: появляется Дух Снега и остужает весь мир. Но прежде, в доисторические времена, еще раньше, чем мистер Кротти был вашего возраста… – Дети рассмеялись – она завладела их вниманием. – В ту пору мир был теплым, у ворона перья были всех цветов радуги, а голос как у Адель[91] – прекрасный певческий голос. Но явился Дух Снега, всем стало холодно и мрачно, и зверям понадобился гонец – пусть отправляется поговорить с их богом, которого звали Киджиламу Ка’онг, что означает “творец, создающий мыслью то, что должно быть”. И вот все живое выбрало Радужного Ворона, чтоб отправился к Творцу и попросил его устранить холод.
Радужный Ворон полетел вверх, прямо вверх, и летел три дня, и обратил на себя внимание Киджиламу Ка’онга, запев прекрасную песню. Но Творец сказал, что раз уже помыслил Холод, с прописной буквы “Х”, раз-мыслить его уже не получится – холод теперь никуда не денется, сказал он. Но заметил, как погрустнел от этого Радужный Ворон, и потому ткнул палкой в солнце и создал Огонь – с прописной буквы “О”, дал эту горящую палку Радужному Ворону, пусть заберет ее с собой на землю.
Вниз Ворон летел долго, и горящая палка у него в клюве обуглила ему перья дочерна, а голос у Ворона сделался низким и хриплым. Резко бурчать да каркать он теперь может. И все же Радужный Ворон добрался вниз, принес Огонь всем живым существам, чтоб могли они согреться, и за это все перед Вороном поклоняются – то есть любят и уважают. Правда и то, что, если заметить ворона и приглядеться к его перьям при солнечном свете, до сих пор видно, как переливается и сияет в черноте много разных цветов.
– Вороны – классные, – проговорил Лиэм Розентал.
– Вороны черные и страшные, – добавил Экхарт Джоунз-Тиллерсон.
– Не говори “черные” – моя мама считает, что это слово расовое. – Это Бруклин Спайсер, чья мама работала в “Меррилл Линч”[92].
Эмер встряла:
– Ладно, перво-наперво, правильно говорить не “расовое”, а “расистское”.
– Вот-вот.
– Погоди, я с тобой не соглашаюсь.
Некоторые мальчишки в классе, чуткие к любым проявлениям власти, захихикали, а Эмер продолжила:
– Нет, не так: “черный” в этой истории – просто название цвета, и, как говорится в конце, черный у ворона содержит на самом деле все цвета радуги. Правильно? (Вообще говоря, нет, но детям это знать необязательно.) Иногда черное бывает страшным – как темнота, но и белое тоже таким бывает – как привидения, и это не значит, что черная или белая кожа у человека – это что-то страшное.
Эмер нервировало, до чего любые толкования в наши дни скатываются к вопросам расы, гендера или религии. Никакого искусства не осталось – даже в сказках для детей. Почему ворон – не женского пола? Почему Творец – “Он”? Лысый орел[93] – это черство по отношению к мужчинам, утратившим волосы? Вот на что мы теперь тратим время.
Да, это все разумные вопросы и глубокие, достойные поводы для размышления над историей, но Эмер вспомнился Вордсворт и то, как мы “природы искажаем лик, разъяв на части мир прекрасный”[94]. Все в узел завязываются, лишь бы ни единой черты не переступить, – настоящая игра в гендерно-расово-нейтральный умственный “Твистер”.
– Задумайте что-нибудь такое странное – чего, может, даже и не существует.
– Как можно что-то задумать, если оно не существует?
– Вообразите.
– Единорог, который какает радужным шербетом.
– Отлично.
– Радужный шербет, который какает единорогом.
Класс развеселился. Даже Эмер поневоле расхохоталась над этим доморощенным сюрреализмом.
– Ладно, и то и другое здорово. Да, так что же Творец сказал насчет холода? Есть желающие ответить?
– Он сказал, что не может его устранить.
– Творец сказал, что он бы, может, и рад устранить холод, но не может, потому что как только ему в голову приходит мысль, и мысль эта – холод, отменить эту мысль он не в силах, а значит, похоже, все мы творцы, творцы мыслей, и то, что мы помыслили, уже нельзя устранить, нельзя раз-мыслить обратно, – а это что означает?
Один тихий ребенок поднял руку:
– Получается очень-очень занятой мир – и тесный.
– Да. – Эмер улыбнулась такой точной формулировке. – Это занятой мир, а еще получается, что какающие радугой единороги и единороги из радужного шербета существуют – уже целых пять минут.
– Нет, не существуют.
– Ах, нет? Тогда попробуйте раз-мыслить их обратно. Давайте все вместе раз-мыслим обратно какающего единорога.
Подождала миг-другой.
– Ну как?
– Никак!
– Не могу из головы выкинуть. Назову его Коди, раз он не уходит.
– Не-а, и не уйдет. Вот именно! В том числе и об этом сказка – она о силе ума, он способен измышлять то, чего раньше не было, а когда что-то придумано, оно уже никуда не денется.
Кто-то из детей проговорил:
– Очень-очень занятой мир.
Поезд впустую
Поездка в подземке домой все тянулась и тянулась. Эмер думала о Корвусе – тревожилась. До странного ждала вечера, чтобы опять отрыгнуть для птички. Садиться не стала, будто, если стоять, поезд поедет быстрее. Нашла себе на стене “Ход мысли”, занять ум.
…если внутренняя ситуация не осознается, она превращается во внешние события, подобные судьбе.
Ух, убойная какая хрень для подземки-то. Эмер задумалась, не юнгианец ли у них сегодня машинист. Цитата, казалось, нагружена смыслом, истиной, но Эмер не удавалось ее уловить, а потому с выводами она решила повременить. Подумала, что, может, это неплохое противоядие одному из самых нелюбимых ее выражений – “чему быть, того не миновать”. Терпеть не могла, когда кто-то так говорил. “Ой, видать, этого не миновать было”. Очевидно, все происходящее “не миновать”. Вот же отмазка-то. Но Юнг говорил, как показалось Эмер, что если не знать себя, то начнет происходить всякая херня, которой “быть и не миновать”, однако на деле ты сам бессознательно заставил это произойти.
Твое бессознательное – вот судьба. Или Бог. Не сделал домашку и не познал себя – судьба тебя отлупит, твоя же собственная тень. Выходит, в мире нет свободы воли, но на самом деле бессильным тебя делает твое же невежество в отношении себя самого. Или что-то в этом духе. Фрейд говорил, что характер – это судьба. Похоже, но не то же самое. Юный Юнг восставал против своего наставника. От всего этого у Эмер сводило мозги.