Дэвид Духовны – Мисс Подземка (страница 14)
Она понадеялась, что он не станет препираться о цене. Эта сторона уличной торговли ей не нравилась. Отец – христианская половина ее родителей – когда-то увлеченно торговался с декабрьскими торговцами рождественскими елками. Этой нью-йоркской традиции отец, человек приверженный, следовал истово. Бывало, укутывал Эмер и сообщал ей, какова их почетная задача: отпраздновать рождение Христа, заключив наилучшую сделку на мертвое дерево. Отец натаскивал Эмер в будничном, непринужденном и беззастенчивом антисемитизме Нью-Йорка – к ворчливой потехе матери. Ему нравилось называть евреев “носами”, “шляпами” или “бубликами”, однако предубеждение это было в нем совершенно не практическим и праздным, словно ему привили мертвый штамм этой хвори. Более того, лучшим другом отца был Мэтти-Шляпа.
– Чем займемся, Эмер, дорогуша?
– Пойдем добывать елку.
– Как мы будем ее добывать?
– Мы их “зажидим”, папуль.
– Не мели языком, Эмер. Никогда больше не повторяй это, – одергивала мать с кухни.
– Все верно, – продолжал отец, посмеиваясь. – Мы торгуемся, только когда дело касается Спасителя. – Мать злилась, отец приговаривал: – Ладно тебе, милая, Рождество же.
Сбивать цену у африканца Эмер не хотелось. А он вроде бы не рвался вообще брать у нее деньги. Наоборот – взялся что-то там всерьез обсуждать со своим коллегой. Эмер прислушалась и подумала, что уловила слово “ананасы” или похожее, а еще отчетливо разобрала слово “шанго” – те двое как раз посмотрели в небо. Осознав, что она слушает, отошли на несколько шагов.
Наконец первый торговец вернулся, сунул Эмер зонтик, едва ли не боясь ненароком коснуться ее.
– Ананасы, – кажется, повторил он.
– Ананасы? Что – ананасы? Что? Почем?
– Шанго, – произнес он, глядя в темнеющее небо. – Даром. Друг Ананси. Даром.
Эмер засомневалась, не разводка ли это какая-нибудь, – а ну как ее потихоньку подводят к чему-то, как те подложные электронные сообщения из Африки с адресов друзей, которые теряют бумажники и нуждаются в наличных, и испугалась, что, если примет зонтик, не расплатившись за него, эти двое устроят что-то мутное, – но она уже начала мокнуть под дождем.
– Спасибо? – проговорила Эмер вопросительно и, щелкнув кнопкой, раскрыла зонтик, тут же осознав, что пружинный механизм сдох, лишаясь невинности, и потому зонтик этот приведен в действие в первый и последний раз. Эмер развернулась и двинулась к парку Риверсайд.
Возле парка полило уже сильнее – настоящий весенний дождь, и шорох крупных щедрых капель по зонтику действенно и приятно отсек шумы улицы. Эмер подивилась, сколько всякого такого, что позволяет забыть о Нью-Йорке, ценят горожане: гулять по Центральному парку, уезжать на выходные в глубину штата, смотреть, как глушит городские звуки ливень или снегопад – когда все глохнет и замирает. Эмер казалось странным, что столько людей выражают свою любовь к мегаполису, отыскивая и ценя переживания, отменяющие мегаполис, хоть физически, хоть психически. Словно то, что делает город замечательным, впрямую связано с человеческой способностью покидать его – в уме или на машине.
Эмер шла и все более осознавала контрапункт – щелканье или чириканье. Остановилась, чтобы разобраться, откуда он исходит. Вычислила источник: толстый древесный ствол в нескольких ярдах от себя. У его основания что-то возилось – какой-то шевелящийся комок. Приблизившись, Эмер разглядела крошечную угольно-черную птицу – даже птенца; он, видимо, выпал из гнезда и теперь совершенно промок, пытаясь выбраться из грязи.
Она опустилась на колени, чтобы получше разглядеть эту кроху, укрыла его под зонтиком. Всмотрелась в темные, влажные, мигавшие глаза. Если б желала, могла бы увидеть в черных, прикрытых веками сферах злую волю и мощь динозавра, а могла спроецировать растерянный младенческий ужас беззащитной твари. Но трудно было решить, смотрит ли “на” глаза птицы или “в” них, отражающие преграды – или восприимчивые озерца эти блестящие темные поверхности. Мы делим планету с существами столь древними, подумалось Эмер, даже в этом городе, предельно далеком от природы. Все еще царили здесь, если слушать внимательно, древнее волшебство и ужас манахата[82]. Все еще падали с деревьев крошечные динозавры.
Эмер глянула вверх, пытаясь обнаружить взрослую птицу в гнезде, и задумалась, как ей помочь – этой аватаре юрского периода. Не наперекор ли природе этот жест сострадания?
Протянула руку – посмотреть, как “она” отреагирует (найденыша Эмер мысленно именовала “она”, хотя понятия не имела, какого эта птица пола), но ее остановило, не дав прикоснуться, заемное знание (тут Эмер задумалась, какая часть ее городского знания – особенно о живой природе – заемная, и вообще до чего призрачны наши двоюродные соображения о том, что, как нам кажется, мы знаем…), что, быть может, некоторые животные отвергают соплеменников, учуяв от них человечий запах.
Так уж ли боятся и ненавидят нас теперь в мире природы? – задалась она вопросом. Возможно, – и, возможно, не без причины, поскольку мы, люди, – боги разрушения, мы Шива, сокрушители миров, податели смерти и уничтожения, где б ни появлялись, думала она, глядя в крону дерева, не заметно ли там тревоги или же любви. Человек. Злое это чело, и век его злой. Человечица. Не волчица. Не рушить пришла она. Эмер решительно взяла в ладонь птенца, осторожно опустила, словно ловкий вор, в карман куртки и заспешила домой.
Птичка Ням-Ням
Эмер устремилась домой со всей возможной прытью, но так, чтобы не помять птицу в кармане. Устроила в большой салатнице самодельное гнездо из старых кухонных полотенец и мелко нарезанной бумаги. Опорожнила и помыла флакончик из-под “Визина”, заполнила его молоком и выдавила каплю-другую в клюв птичке, но та, кажется, не проголодалась. Лежала на боку среди тряпок и дышала до того часто и поверхностно, что, думалось Эмер, долго в такой панике найденышу не протянуть. Она приложила кончик указательного пальца к птичьей грудке и ощутила едва заметный намек на заполошный пульс. Птица на доброту не откликалась никак, не сопротивлялась. Эмер прикрыла ее бумажным полотенцем, как укладывают спать ребенка.
Отправилась на кухню посмотреть, не найдется ли какой-нибудь твердой пищи, какая сгодится для птенца. Взяла несколько виноградин. Нашла миндаль и даже зачем-то семечки подсолнуха, порезала все это как можно мельче “кулинартом”[83], добавила молока, набрала получившуюся смесь на кончик ножа, размазала ее по маленькому кофейному блюдцу и устроилась рядом с птичкой. Зацепила немножко смеси пальцем и коснулась птичьего клюва. И опять ни принятия, ни сопротивления не встретила. Подумала, не погуглить ли какую-нибудь службу спасения дикой природы, но решила, что пока сама справится. Постановила именовать найденыша обтекаемо – Птичкой Ням-Ням, из почтения к бессмертному Питеру Селлерзу[84], тем самым надеясь, что удастся не привязаться.
Свернувшись рядом с салатницей на полу, Эмер принялась напевать песенку. Завела было версию Пятерки Джексонов “Рок-н-дрозд”[85], но бросила, почти сразу сообразив, что слишком уж она неприятная и даже обидная, поскольку найденыш дроздом, со всей очевидностью, не был. Взялась за уку и изобразила битловскую “Чернушку”[86]. Слишком грустная. Перешла к куплету и припеву песни “Черное” “Пёрл Джема”, а затем непонятно с чего весело запела зверски акустическую версию “Без пощады” “Лед Зеппелин”. Неотвязная мелодия этой песни, затаенная угроза и бестолковые намеки на скандинавскую мифологию этим дождливым вечером показались уместными.
Эмер так и заснула на несколько часов, и ей вновь приснились и карлик, и ее парень, которого звали Кон, как она теперь вспомнила. В уме возник отчетливый образ Кона, и Эмер нисколько не сомневалась, что с этим человеком она не знакома. Во сне она увидела и отца, молодого, красивого, в полном расцвете сил.
Проснулась с совершенно затекшей шеей. Отправилась на кухню, поела там винограда, закинулась миндалем и подсолнечными семечками. Осознала, что не ужинала. Похлебала молока. Прилегла рядом с птицей и поспала еще немного, проснулась. Карлик и мужчина по имени Кон. Казалось, этот сон теперь крутится у нее в голове беспрестанно, и когда б ни засыпала Эмер, она тут же оказывалась в той же грёзе, словно жила две жизни, сознательную и сновидческую, их будто показывали в раздельных кинозалах у нее в голове, сеансы накладывались – но не экраны.
В 2:50 пополуночи Эмер присела рядом с птичкой – проверить, как она, и та вроде бы тянула шею вперед и вверх, судорожно, словно звала родителя на кормежку. Эмер ощутила первобытный нутряной толчок, подавила его, но следом сунула два пальца себе в глотку и быстро срыгнула в ладонь. Удивляясь собственным повадкам, протянула птенцу раскрытую руку с полупереваренной смесью молока, семечек и желчи; черные глаза сморгнули. Птица глядела, склонив голову, то на Эмер, то на жижу, то на Эмер, то на жижу, а затем потянулась вперед и принялась – о чудо! – макать в ладонь клюв. Мир вокруг Эмер расплылся и прояснился, набрякла и упала ей на руку ее же слеза. Птичка употребила и слезу.
Корвец
Утром Эмер еще раз пожевала и отрыгнула для Птички Ням-Ням, все время думая, что обо всем этом она Иззи не скажет ни за какие коврижки, засмеет же. “Зато я хоть не кошатница”. За кофе Эмер погуглила дроздов, ворон и воронов – оценить шансы на одомашнивание и выживание, разведать, как их лечить и так далее. Судя по описаниям, птица все же была вороной, вороненком,