Дэвид Болл – Империи песка (страница 97)

– Французы хотят всего-навсего пройти через наши земли. Вот я и говорю: давайте заберем их деньги и пропустим!

– Да, заберем их деньги! А их убьем! – в ярости выкрикнул Махди. – Или французы перестали быть неверными? Разве неверный вправе вступать на нашу землю, какими бы ни были его цели? Какой икуфар заслуживает иного, нежели меч Аллаха?

Аттиси предостерегающе поднял руку, чтобы остудить пыл Махди. Упор на религию мог лишь завести обсуждение в тупик. Доводы, выдвигаемые Махди, не находили отклика у туарегов. Аттиси хотел перевести разговор в более житейское русло: ихаггарены должны держать под контролем караванные пути и ни в коем случае не поддаваться никакой внешней силе.

– Вы верите, что это последние варвары, которым захочется сюда прийти? – спросил собравшихся Аттиси. – Что дьявол Флаттерс – последний иноземец, кому приглянулся Ахаггар? Кто из вас верит, что французы не вмешаются в прохождение караванов, которые до сих пор ходили только с выгодой для нас? Кто среди вас верит, что французы однажды не попытаются запретить торговлю рабами? Тот, кто в это верит, должен верить и в способность верблюдов летать!

– Французы этого не сделают, – возразил Мусса, сам не очень-то веря своим словам.

В действительности он и понятия не имел, что́ могут сделать французы. Однако он не считал их способными причинить вред туарегам. Как-никак, французы частично были его соплеменниками, хотя воспоминания о них с годами потускнели. Нельзя полагаться на воспоминания детства. Но на протяжении всей встречи Мусса защищал французов от самых нелепых утверждений, звучащих в шатре аменокаля: дескать, французы не щадили ни взрослых, ни детей, а женщин предварительно насиловали; французы бросали своих жертв в кипящую воду и варили заживо. Туареги обвиняли французов в отравлении колодцев и сжигании финиковых пальм в северных оазисах.

– Ахаггар принадлежит нам, – возражал Мусса. – Для французов здесь нет ничего привлекательного. Им незачем вмешиваться в нашу торговлю. Вообще незачем! В этом нет ни логики, ни нужды! Если им когда-нибудь вздумается увеличить торговлю, они попросту обложат налогами сами караваны на алжирской стороне! Это вполне в духе французов!

– В Муссе говорит французская половина его происхождения, которая не лучшим образом действует на его мозги, – раздраженно бросил Махди. – Французы крадут все, до чего могут дотянуться. А что украсть не удается, портят своими языческими способами и варварскими законами. Разве в Алжире они не забрали себе бо́льшую часть плодородных земель? Не они ли отобрали землю у харатинов, а самих харатинов загнали в свои города, где те мрут от грязи и смрада? Не они ли наполнили тюрьмы своими жертвами, которых предварительно обобрали подчистую? И не французы ли рушат все, к чему прикасаются?

– Махди, тому, о чем ты говоришь, нет доказательств, – сказал Тахер.

– У меня хватает доказательств. Я опираюсь на слова Абу Хассана, который многократно бывал там, где творились эти злодеяния. Кто из вас посмеет усомниться в его словах? – с вызовом бросил собравшимся Махди.

Никто не решился оспаривать слова почитаемого марабута, проведшего немало лет в северных провинциях Алжира.

– Все так, как говорит Махди, – негромким старческим голосом подтвердил Абу Хассан. – Когда французы грабили Сиди-Ферук, их снаряды целыми днями падали на женщин и детей. Они жгли дома и оливковые рощи. Им ничего не стоило искалечить женщину, увидев украшения в ее ушах, на руках или ногах. Ради серебра сабли неверных отсекали несчастным кисти рук и ступни ног. В Кабилии французы погубили большие плантации финиковых пальм, срубив деревья под корень. Они забирали скот и землю, не собираясь за это платить. Целые деревни облагались данью. Ни в чем не повинных людей казнили. Если французы появлялись на базарах, они изгоняли оттуда мусульман. Харатинов действительно обобрали до нитки. В тамошних селениях об этом знают все. Так что у нас нет причин верить, будто в наши лагеря французские шакалы явятся уже сытыми и смирными.

– Харатины получили то, что заслужили, – буркнул Тахер. – Возделывать землю – позор для семьи. Но для нас их судьба ничего не значит. Крестьян среди нас нет и не было. Уж не хочешь ли ты сказать, что французы захватят нашу землю? И что они будут с ней делать? Обрабатывать? Чепуха! Тысячи лиг ахаггарской земли непригодны для обработки! Здесь могут жить только такие кочевники, как ихаггарены.

– Нет, землю обрабатывать они не будут. Они захотят получить власть над нашей землей, стать хозяевами караванных путей, которыми мы владеем с незапамятных времен! А потом они уничтожат рабство. Спрашивается, где окажутся без рабов караваны? А где без караванов окажемся мы? Что станет с нашим укладом жизни?

– Я не верю, что французы решатся на все это, – гнул свою линию Мусса.

– Мусса, если у них нет замыслов по части наших караванов и торговли, тогда зачем они говорят о железной дороге? – спросил аменокаль, до сих пор молча слушавший высказывания туарегов. – Разве железные дороги строят не для перевозки товаров? И разве с прокладкой дороги у них не появится возможность перемещаться по Ахаггару, когда им вздумается?

Мусса и сам недоумевал по поводу железной дороги.

– Правитель, если они вздумали строить железную дорогу в пустыне, я не могу поручиться за их рассудок, – ответил он аменокалю.

Наклонившись, он стал рисовать на песке. Остальные вытягивали шеи, чтобы лучше видеть. Почти никто из собравшихся не видел ни железной дороги, ни паровоза, и к этим познаниям Муссы относились с уважением.

– Насколько помню, железная дорога устроена так, – начал он. – Сначала на землю кладут одинаковые куски дерева, а уже к ним прикрепляют стальные пруты. Это и есть рельсы. Рельсы должны быть тяжелыми и прочными, чтобы выдержать вес поезда. Их придется делать во Франции или в Испании, морем везти в Алжир и потом в пустыню. Куски дерева – их называют шпалами – тоже придется везти издалека, поскольку на севере Африки нет таких больших деревьев. Но проложить рельсы – еще полдела. Нужно позаботиться о самих поездах. Чтобы у паровоза крутились колеса и он тащил за собой поезд, ему нужен пар. А для пара нужна вода, очень много воды. И нужно топливо, чтобы постоянно поддерживать огонь и нагревать воду. На всем пути между Уарглой и южными землями нет мест, где можно быстро пополнить запасы воды. И с топливом дела обстоят очень плохо. Но даже если бы того и другого хватало, дорогу собираются прокладывать через обширные пространства дюн, через Гасси-Туиль, где Большой Эрг движется со скоростью пятьдесят шагов в день. Рельсы быстро занесет песком. Что может противостоять песчаным заносам? Естественно, не сам поезд. – Мусса покачал головой, показывая свое удивление. – Поэтому, правитель, я должен признать, что в замыслах французов нет никакой логики.

Ахитагель задумался над его словами.

– Если принять во внимание, что французы отнюдь не глупцы – а у нас нет никаких оснований считать их таковыми, – остается предположить, что их поход имеет какие-то другие цели.

– Правитель, наши шпионы сообщают, что французы наняли стрелков, – снова заговорил Махди. – Спрашивается, зачем для постройки железной дороги нужны алжирские стрелки? Ответ прост: французы преследуют враждебные нам цели. А на их враждебность мы должны ответить своей.

– Неужели мы отправляемся в чужие земли безоружными? – усмехнулся Тахер. – Так почему это удивляет нас во французах?

– Кто боится их винтовок? Что такое пять французов для одного сына пустыни?

– Не бояться винтовок значит обрекать себя на глупую смерть, – предостерег Тахер. – Винтовка делает последнего труса равным великому воину. Какой ихаггарен похвастается своей неуязвимостью перед пулями?

– Французы слишком сильны, чтобы их так просто остановить, – согласился Мусса. – Мальчишкой я видел их оружие. Оно уже тогда вселяло страх, а за эти годы они лишь усовершенствовали его. Лучше всего встретить их миролюбиво и показать, что для них здесь нет ничего интересного. Руку, которую не можешь отсечь, приходится целовать. Когда они вздумают сюда явиться, мы ничем не сможем их остановить.

– Ничем не сможем их остановить, – медленно повторил Махди, наполняя каждое слово сарказмом и презрением. – Это слова настоящего сына пустыни или хныканье слабого ребенка, которому досталось от сверстников? Трусишь перед львом – так не жалуйся, что его зубы в тебя впились! Впрочем, сильны французы или нет – в пустыне это значения не имеет. На одной силе далеко не уедешь. Они быстро ощутят нехватку воды. И потом, они явятся сюда в таком количестве, которое сделает их уязвимыми. Так происходило со всеми нашими врагами. Пустыня высосет из них все соки, а мы подберем кости того, что осталось.

– Что доблестного в их убийстве? – спросил Мусса.

– А что доблестного являться без приглашения? – парировал Махди, который теперь сердито расхаживал взад-вперед. – Логика и доводы – это путы труса. Если Муссе недостает мужества открыто противостоять французам, пусть хотя бы перестанет прятаться за свои умные рассуждения. Наверное, в его жилах слишком много французской крови. А может, французы ему приплачивают.

Махди не успел опомниться. Мусса вскочил и плашмя ударил мечом двоюродного брата по голове. Вскрикнув, оглушенный Махди упал, но быстро поднялся и в ярости выхватил свой меч.