Дэвид Болл – Империи песка (страница 76)

В Сахаре они разыщут ее родное племя туарегов.

Она везла Муссу домой.

Часть вторая

Сахара 1876 год

Глава 16

Вдали что-то мелькнуло. Там кто-то был.

Большая долговязая птица перестала щипать траву и подняла голову. Острые коричневые глаза терпеливо высматривали знак, движение. Птица спокойно стояла в высокой траве вади, почти пересохшем русле реки Ахаггара, высокогорного плато Сахары. Этой птицей был страус – трехлетний самец ростом более двух с половиной метров. Легкий ветер колыхал траву, но запаха не приносил.

Страус был сильно изнурен. Три дня подряд он ускользал от охотников; долгие страшные часы паники перемежались полосами спокойствия. Охотники сначала напали на его след, но потеряли, затем возобновили погоню, и эта смертельная игра продолжалась. Результаты говорили сами за себя. Даже во время отдыха сердце страуса колотилось, а дыхание оставалось натужным. Сил почти не осталось.

Вся стая отчаянно нуждалась в отдыхе. Первыми не выдержали птенцы, потом и взрослые птицы. Поначалу их было сорок. Сейчас осталось девять или десять. Их длинные шеи просматривались сквозь траву, то задираясь вверх, то пригибаясь. Птицы бродили вдоль тоненького ручейка, еще бежавшего по песчаному руслу, и чувствовали приближение бури. Кого-то из их сородичей поймали, кто-то отделился, скрывшись в другом направлении. Охота заставляла преследователей и преследуемых перемещаться по голому вулканическому плато, усеянному острыми скалами, перерезанному глубокими долинами и густо покрытому валунами. Плато представляло собой гигантский лабиринт природных туннелей, пещер и проходов. Здесь были тысячи мест, позволявших птицам спрятаться, и тысячи тупиков, помогавших охотникам загнать добычу в ловушку. Выживание стаи зависело от правильно выбранных поворотов.

Мусса, находившийся по другую сторону скалистой гряды, осторожно высунул голову, почти целиком закрытую синим покрывалом, которое носили ихаггарены, благородное племя туарегов, правившего на Ахаггарском плато. Туарегов называли «синими людьми» за глубокий синий цвет их одежд и тагельмустов и за синеватый оттенок кожи, который появлялся от постоянного соприкосновения с окрашенной материей. Мягкая ткань тагельмуста была обернута вокруг головы Муссы наподобие шлема, высокого и расширяющегося вверху, откуда она слой за слоем опускалась вниз, закрывая лицо и шею и оставляя лишь узкую щель для глаз. Его одеяние состояло из синей летней рубашки из тонкого хлопка, закрывавшей все, за исключением кистей рук и ступней, и широких штанов. Из оружия у Муссы были только копье и дубина. А еще он взял на охоту моток веревки, бинокль, некогда принадлежавший отцу, и гербу, бурдюк из козьей шкуры для воды, который висел у него на плече.

Мусса двигался осторожно. К счастью, он находился с подветренной стороны, и птицы его не чуяли. Он лавировал между валунами, заполнявшими пространство долины, которая отделяла его от страусов. Был самый разгар сахарского лета, и камни раскалились до предела, угрожая волдырями каждому, кто к ним прикоснется.

Он тоже находился на пределе сил. Тело ломило от усталости. Он ничего не ел со вчерашнего утра, когда ограничился горстью фиников. Пустыня закалила его тело и сделала жилистым. Он привык есть от случая к случая, однако сейчас жалел, что не взял с собой больше еды. Желудок урчал от голода, мышцы горели от длительных усилий. Но это была его первая охота, и он гнал от себя все мысли о неудобствах.

Охота являлась вечным ритуалом между давними противниками: «синими людьми» и большими птицами. Целых пять летних сезонов не было погонь за столь большими стаями. Два лета подряд свирепствовала засуха, и страусы вообще не показывались. Но в этот раз, взглянув на грозу, бушевавшую над дальними горами, туареги ощутили, как в жилах забурлила кровь, и быстро собрались на охоту.

Эссамен! Молния! Подобно магии, великая искусительница-гроза одинаково влекла к себе людей и птиц. Когда приходили редкие летние грозы, небеса чернели от гнева и исторгали огонь. Птицы видели сполохи молний, и инстинкт толкал их собираться в пары; к одним парам примыкали другие, пока из пар не возникали стаи. Эти стаи разрастались. Стремясь к небесному огню, страусы преодолевали большие расстояния, зная, что молнии означают изобилие воды, а там, где вода, появятся цветы и травы. Будет чем прокормиться.

Из разных уголков пустыни собирались отряды охотников на быстрых легких верблюдах, беря запасных, чтобы менять животных, а самим продолжать изматывать добычу. Мясо страусов считалось большим деликатесом, но еще больше ценились их кожа и перья, которые отправят с караванами, идущими из южных земель на север, к морю. Там, говорят, их грузили на корабли и везли в дальние страны, где из кожи шили обувь, а перьями украшали шляпы. В эти истории никто не верил, даже когда Мусса рассказывал соплеменникам об удивительно красивых chapeaux[55], которые он видел на Елисейских Полях. В чем туареги не сомневались, так это в том, что удачная охота означала большое богатство для племени и почести для охотников, а также веселое развлечение для тех, кто видел погоню со стороны. Никогда не знаешь, кто выглядит глупее: охотники или дичь.

Найдя место для отдыха, Мусса остановился. Он следил за страусами и обдумывал свои действия. Вчера под вечер он отделился от других охотников. Сначала у него погиб верблюд. Нет, так неправильно говорить. Это он своим безрассудством погубил верблюда. А затем Махди покинул его, бросив одного и вынудив дальше передвигаться пешком. Думая об этом, Мусса вспыхнул от гнева и смущения. Он злился на собственную глупость и на вероломное поведение двоюродного брата. В отряде охотников Мусса был одиннадцатым. Он поехал на Табе, своем верблюде, которым очень дорожил. Охотники двигались разреженной цепью и гнали страусов на другой отряд туарегских охотников, ожидавших близ Темассинта. Расчет был таким: увидев их, страусы пустятся наутек, но наткнутся на такую же цепь. Расстояние между отрядами начнет смыкаться, мечущиеся птицы станут выбиваться из сил, и вот тогда-то их поймают.

Шкура у Табы была желтовато-коричневой. Эту породу верблюдов выводили племена, жившие на нагорье Тибести. Верблюда подарил Муссе аменокаль в тот день, когда Мусса стал мужчиной и получил право носить тагельмуст. Способности Табы были выше всяких похвал, проворный, податливый, быстрый, умеющий не спотыкаться на камнях. А как великолепно он проявил себя на охоте! Они вместе с Муссой загнали шесть страусов в тупик. Мусса ехал один, испытывая радостное возбуждение и предвкушая завершение погони. Он не позвал на помощь и не остановился, чтобы оценить ситуацию. Захлестнутый охотничьим азартом, Мусса нагонял страусов, пока те не оказались в каменном мешке. Птицы захотели вырваться, но путь им преградил высокий охотник, восседавший на верблюде.

– Будь осторожен, – предупреждал его аменокаль, отличавшийся немногословностью; это была первая охота Муссы и его единственный урок. – Страусы лягаются.

Мусса знал манеру аменокаля высказываться и в другое время стал бы искать скрытый смысл, лежащий за пределами обыденных слов. Но на этот раз он не утруждал себя долгими раздумьями.

Замедлив бег верблюда, Мусса осторожно приблизился к самой крупной птице в стае – здоровенному черно-белому самцу, ростом не уступавшему верблюду. Вот тогда-то он и допустил ошибку, о которой предупреждал его аменокаль. Разгоряченный охотой, Мусса подъехал слишком близко. Силы у птиц были уже не те, но внутри еще горел огонь сопротивления. Испугавшись, громадный страус взмахнул своей сильной ногой. Весь удар приняла на себя правая передняя нога Табы. Громко хрустнула перебитая кость. Верблюд взревел от боли, покачнулся и рухнул на землю, едва не придавив Муссу, но того отбросило в сторону. Раньше, чем юный охотник успел вскочить на ноги, страусы пронеслись мимо. Самый маленький, бежавший последним, мчался, не разбирая дороги, и бесцеремонно сшиб Муссу. Мусса сильно ударился спиной о каменистую поверхность, прочувствовав удар всем телом. Полежав какое-то время, он поднялся и помотал головой, возвращая себе ясность мыслей.

Горестные, пронзительные крики Табы ударялись об окрестные скалы, и эхо возвращало их, наполняя душу Муссы болью. Он стряхивал с одежды каменную пыль, когда рядом послышался смех. Мусса и так знал, чей это смех, и ему стало совсем тошно. Махди имел обыкновение появляться всякий раз, когда Мусса допускал какой-нибудь промах, и при этом не давал ему спуску, лишь усугубляя насмешками досаду двоюродного брата. Вот и сейчас Махди подъехал как нельзя вовремя, чтобы поглазеть на несчастье. Он спустился по крутому склону, но был слишком далеко и не смог остановить убегающих птиц. А те грациозно мчались по вади, то появляясь, то исчезая, взметая песок и разбрызгивая воду. Издали они были похожи на движущиеся метелки из перьев. Они даже расправили свои короткие крылья, чтобы бежать быстрее. И все это происходило почти беззвучно.

Махди проводил их взглядом и, прежде чем двинуться дальше, насладился плачевным положением Муссы. Махди ненавидел двоюродного брата, ненавидел то, как его отец-аменокаль относился к Муссе, ненавидел внимание, оказываемое этому полукровке, и подарки, которые тот получал. С родным сыном аменокаль был суров и ничего не прощал. В тот день, когда Серена привезла своего изнеженного ребенка из Франции и сказала, что они будут жить среди туарегов, глаза Махди пылали от ревности. В драке Махди легко побивал Муссу, поскольку был двумя годами старше и крепче телом, но такие победы не доставляли ему радости. По-настоящему Махди хотелось лишь одного: чтобы Мусса устал от тяжелой пустынной жизни и вернулся во Францию. С каждым годом это становилось все менее вероятным. И тогда Махди стал всеми мыслимыми способами отравлять каждый день жизни ненавистного родственничка.