Дэвид Болл – Империи песка (страница 78)

– Прости меня, абба, – сказал Мусса.

Так он называл предводителя, когда они оставались вдвоем. Отец. Они были близки: аменокаль и мальчишка, однако аменокаль бывал суровым, жестким и холодным, а его слова могли обжечь, как удар кнута. Но в то утро предводитель лишь засмеялся и махнул рукой.

– Дай Табе свои крылья, – сказал аменокаль. – Посмотри, каков он в полете.

У Муссы от радости округлились глаза. Он пришпорил Табу, и хотя молодого верблюда еще никто так не гонял, тот бежал легко и размеренно, а Мусса в седле чувствовал себя уверенно. Ветер ерошил ему волосы. Поначалу Муссу качало в седле, но он быстро приноровился к бегу верблюда, выпрямился и погнал Табу быстрее, потом еще быстрее, пока они не достигли скорости атакующего туарегского войска на верблюдах. Мусса вообразил себя во главе большой колонны воинов, и его новый меч отсекал головы врагов, посягнувших на земли ихаггаренов.

«Да, Таба, ты был хорошим верблюдом», – подумал Мусса. Хорошим верблюдом, заслуживавшим лучшей участи, нежели смерть от рук неумелого хозяина. Не открывая глаз, он гладил голову верблюда и шептал ласковые слова, пока Таба не умер. По щекам Муссы текли горячие слезы. И хотя тагельмуст почти целиком закрывал лицо, хорошо, что рядом не оказалось зрителей.

Погоревав, Мусса отринул жалость к себе и стал думать, как извлечь пользу из случившегося. Лишиться верблюда – это уже плохо. Но Мусса был не настолько беспечен, чтобы вдобавок лишиться и верблюжьего мяса. Он без промедления содрал шкуру и разрезал тушу на четыре части. Соль ему не требовалась. Воздух пустыни быстро высушит мясо. Оно будет жестким, но тут уж ничего не поделаешь. Среди скал Мусса нашел укромное место, где можно оставить мясо и шкуру. Перенеся то и другое в хранилище, он завалил вход обломками скал, чтобы Таба не стал пищей для стервятников. Место он пометил пирамидкой из камней. Позже он приедет сюда на другом верблюде и все заберет. За работой прошел почти весь день. Закончив ее, Мусса не стал отдыхать. Он был настроен искупить вину перед Табой и пешком двинулся дальше.

Мусса забрался на гранитную скалу. Словно часовой, она возвышалась над окрестной равниной. На ее вершине рос одинокий кипарис. Массивное древнее дерево вот уже две тысячи лет служило надежным опознавательным знаком. В него десятки раз ударяли молнии, оставляя шрамы по всему узловатому стволу. Но кипарис оказывался сильнее молний. Ствол давно потерял естественную прямизну и прежний цвет, став изогнутым и почерневшим, однако дерево не покорялось стихиям и по-прежнему властвовало над здешней землей. Раскидистые ветви давали тень более влажному миру, в котором когда-то мчались колесницы и бегали гепарды и который сверкал заводями и реками, полными бегемотов, крокодилов и рыбы. Под кипарисом останавливались на привал римские легионы Корнелия Барба. Кое-где еще и сейчас попадались крокодилы, львы и рыба, однако в большинстве своем цветущие места сменились неумолимо наступающей пустыней.

Но, что бы ни случилось с окрестностями, это дерево останется жить. Мусса уселся в его тени и стал разглядывать горизонт. Над раскаленными скалами дрожал воздух. Вдаль уходили черные и золотистые полосы каменистой земли. Они тянулись до зубчатых вершин Атакора, самой высокой части пустынных гор. Ахаггарское плато было изумительным миром, чью красоту Мусса только начинал ценить. Вероломные шамба называли эти места Блед-эль-Шуф – «Земля жажды и страха». Но ахаггарские туареги, великолепно научившиеся здесь жить, считали шамба невежественными и пустоголовыми дикарями, неспособными постичь такую красоту. На Ахаггаре встречались возведенные природой каменные шпили и конусы; каменные фигуры, казавшиеся живыми, и фантастические силуэты, питавшие воображение и порождавшие многочисленные легенды. Туарегский фольклор дал каждой из этих гор мужское или женское имя. Здесь обитали ястребы, орлы, горные бараны, а также люди. Ахаггарское плато представляло собой крепость, где было больше воды и прохлады, чем в окружающей пустыне. Здешние скалы образовали нечто вроде огромного пустынного замка – каменного святилища, дававшего туарегам безопасный кров и пищу почти столько же лет, сколько было этому кипарису.

Настроение гор менялось на протяжении дня, менялись и их сочные, разнообразные краски. Любимым временем Муссы было раннее утро, свежее, прохладное и полное обещаний. В полдень, особенно в разгар лета, полновластным хозяином становилось солнце, беспощадным огнем подчиняя себе все. Когда огонь отступал, краски пустыни делались мягче; желтые тона сменялись золотистыми. На закате небо наливалось красным и оранжевым, затем его заполнял пурпур, а потом оно уступало место ковру из звезд.

Сегодня дожди смыли с неба всю пыль, и к концу дня его синева была настолько глубокой, что небо казалось почти ночным. Грозы истощили свою силу, и на небе от них не осталось и следа. Исчезли даже облака на горизонте. Исчезла и влажность. Интересно, будут еще грозы в этом году или в следующем? Они неизменно сопровождались сильнейшими ливнями. Небеса разверзались, чтобы исторгнуть на землю всю скопившуюся воду. В первые три года пустынной жизни Муссы дождей не было вообще. Тогда пересохли даже некоторые гельты. На четвертый год дожди вызвали наводнение, смывшее целый лагерь племени кель-улли и оставившее распухшие трупы сохнуть на палящем солнце. Мусса собственными глазами видел изуродованные тела мужчин и женщин, детей и коз. И все это утопало в цветах, буйно расцветших после гроз. Красота, жизнь и смерть, порожденные одним и тем же ливнем.

Мусса всматривался в окрестности через бинокль, вслушивался в звуки. Возбужденные крики означали бы, что погоня за страусами в самом разгаре. К человеческим крикам примешивался бы рев верблюдов, и все это многократно отражалось бы от скал. Но вокруг было тихо. Ни туарегов, ни страусов. Только легкий ветер, дувший с востока. Мусса ждал, смотрел и слушал. Тени становились длиннее. День незаметно сменился вечером. Когда стемнело, Мусса спустился вниз, приготовил чай, а затем свернулся калачиком на песчаной постели под каменным навесом. Чтобы не замерзнуть ночью, он накрылся плащом. Ум Муссы оставался взбудораженным и мешал уснуть. Он просто лежал, глядя на усыпанное звездами небо. Попробовал было считать их, но не смог и тогда просто искал на небе созвездия, которые когда-то ему показывала мать, и смотрел, как они описывают вокруг него сверкающую дугу.

Он помнил благоговейный восторг, охвативший его в первую ночь, проведенную в пустыне, прозрачный воздух и ярчайшую паутину звезд. Живя в Париже, Мусса никогда не видел небо таким. Там смотреть на звезды мешали слишком яркие огни города. Да, те огни… Прошло шесть долгих лет с тех пор, как он в последний раз видел их. А может, прошло уже семь или даже восемь лет? Здесь годы бежали друг за другом, время потеряло свою значимость, и иногда Мусса вообще не замечал, как оно течет. А Париж – это что-то очень давнее. Он был счастлив в пустыне, но порой его тянуло вернуться в город своего детства и посмотреть, как тот выглядит сейчас. Мусса многое помнил; плохое казалось уже не столь плохим, а хорошее стало еще лучше. Но чем дальше, тем труднее становилось ему вспоминать парижскую жизнь. Как бы он ни старался удержать воспоминания, эти сокровища прошлого постепенно тускнели. Забывались подробности, размывались лица людей. Некоторых он уже не мог мысленно представить. Мусса закрывал глаза и пробовал оживить в памяти лица Поля, Гаскона и тети Элизабет, но это получалось не всегда. Подобные неудачи наполняли его сильным беспокойством. Могло показаться, будто ему наплевать на свою прошлую жизнь. А ему было вовсе не наплевать, о чем он упрямо себе твердил. Мусса не хотел предавать детские воспоминания, не хотел окончательно потерять связь с той жизнью. Он попросил у марабута бумаги и кусочками древесного угля нарисовал отца. Рисунки получились грубыми, однако помогали ему вспоминать. Мусса тысячу раз давал себе обещание: даже если потускнеют все прочие лица из его воспоминаний, даже если он забудет, как выглядели те или иные места, он никогда не позволит себе забыть лицо отца. Аккуратно сложенные листы с рисунками Мусса хранил в кожаной сумке, висевшей у него на шее. По вечерам у костра он доставал рисунки и смотрел. От многочисленных сгибаний и разгибаний рисунки размазывались, и тогда Мусса рисовал новые.

Как-то зимой на песчаных просторах близ Амгида Мусса заметил одинокую гадюку и позвал своего раба Люфти.

– Смотри, там… – возбужденно начал Мусса и осекся.

Он забыл слово, обозначавшее эту змею по-французски, а слова на тамашеке вообще не знал. Открытие шокировало его. Весь остаток зимы Мусса мысленно произносил французские слова, обозначавшие все, что попадалось ему на глаза.

Думал он на обоих языках, но все чаще и чаще на тамашеке. Мусса боролся с этим, но не мог остановить медленное замещение французского языка туарегским. В его нынешнем окружении говорить по-французски было не с кем, кроме матери, которую теперь он видел редко, поскольку взрослел и все чаще ездил в составе отрядов по пустынным лагерям. Мусса спрашивал своих туарегских сверстников, хотят ли они научиться французскому, однако никто из его друзей не видел пользы в изучении варварского языка. Пришлось довольствоваться обучением Люфти. Тот восторженно и внимательно слушал речи хозяина на иностранном языке, но сам так ничему и не научился.