Дэвид Барнетт – Земля вызывает майора Тома (страница 36)

Повисает долгая пауза, после чего Томас произносит:

– Я не смеюсь над вами.

– Но вам на нас наплевать.

– Что ты хочешь от меня услышать? – кричит Томас. – Тут нет ничего личного. Почему я должен из-за кого-то переживать? В этом нет никакого толку. Наука ни о чем не переживает. Она просто делает. Она решает задачи. Давай сейчас подумай об этом. Наука решает задачи. Какие задачи наука может решить для тебя? Что могло бы сделать твою жизнь лучше сейчас, в данный момент? Подумай о задаче, а потом постарайся найти такое решение, до которого прежде еще никто не додумался. Итак, что могло бы сделать твою жизнь лучше?

Джеймс думает, уставившись в дыру в потолке. Потом тихим голосом говорит:

– Если бы отец вернулся домой.

38

Может быть, ты будешь первым человеком на Марсе

Когда Томас понимает, что отец уже никогда не вернется домой, он идет навестить его в больнице. Фрэнк Мейджор лежит в кровати, иссохший и изможденный. Рак начался у него в легких, спровоцированный тридцатью «Вудбайнз»[11] в день, и затем со временем распространился по всему телу, превратившись в огромного и ненасытного монстра.

Томас размышлял об этом угрюмо, с поэтической мрачностью, на какую способны только шестнадцатилетние. Он не принес с собой ни цветов, ни конфет. Он просто явился сам, в своих рваных джинсах и куртке милитари, сел, ссутулившись, на пластиковом стуле рядом с кроватью и устремил на отца свой хмурый взгляд исподлобья. В больнице стоит запах дезинфицирующих средств, туалетов, смерти и угасающей надежды.

– Мне конец, – хрипит Фрэнк: каждый вдох дается ему с трудом, каждое слово оказывается Эверестом. – Такие дела.

– Да, – говорит Томас.

– И это все? – произносит Фрэнк. – Это все, что ты хочешь мне сказать?

Мама водила Питера попрощаться с отцом этим утром, и они вернулись домой заплаканные, с красными глазами. Она очень просила Томаса тоже сходить. Это была их последняя возможность увидеться. «Чтобы все уладить», – говорит она, хотя и понятия не имеет, что именно они должны были уладить. Просто половину своей жизни Томас обожал отца, любил его так, как будто он был самый-самый лучший в мире папочка, какого ни у кого больше не было. А потом, вторую половину из своих шестнадцати лет, он, казалось, его ненавидел.

Томас сжимает верхнюю губу указательным и большим пальцами и неподвижно смотрит на зеленое одеяло, прикрывающее исхудавшее тело отца. Больше всего ему хотелось бы быть в этот момент где-нибудь в другом месте. Или чтобы все это было когда-нибудь потом – завтра, на следующей неделе, в следующем году. Или чтобы все это было уже позади.

– Мы же… мы были с тобой… так дружны.

– Да? – равнодушно говорит Томас. – Не помню.

Печаль затуманивает слабый свет в глазах Фрэнка. Он берет кислородную маску, лежащую на его впалой груди, прижимает ее к лицу и начинает судорожно вдыхать. Томас окидывает взглядом крошечную палату и впервые замечает отсутствие капельниц, которые прежде непрерывно вкачивали в организм его отца целый коктейль лекарств.

Проследив за его взглядом, Фрэнк убирает с лица кислородную маску и говорит:

– Я сказал врачам, что отказываюсь от лечения.

Томас впервые за все это время встречается с ним глазами.

– Почему?

Отец едва заметно пожимает плечами.

– Я чувствовал себя ужасно от всего этого.

– Но это продлевало тебе жизнь.

Фрэнк делает еще один шумный вдох, прижав маску к лицу.

– Задерживая… неизбежное. Что толку в нескольких лишних днях?

Томас вспоминает, как этим утром мама, вернувшись с Питером из больницы, сказала: «Он скоро уйдет, Томас. Очень скоро. Если бы он мог еще хотя бы несколько дней побыть с нами. Это все, чего я хочу».

– Это твое решение, – говорит Томас отцу.

Фрэнк кладет свою костлявую руку на рукав его куртки, и Томас вздрагивает.

– Ты должен рассказать мне… пока еще есть время, – говорит отец. – Что произошло между нами?

Томас усмехается.

– Ты правда пытаешься убедить меня в том, что не знаешь этого?

– Скажи мне, – говорит Фрэнк, и его пальцы слабо сжимаются. – Пожалуйста.

Томас закрывает глаза.

– «Звездные войны».

Фрэнк отпускает его руку, чтобы в очередной раз приложить кислородную маску к лицу и набрать в легкие кислорода.

– А. Это. Но я даже не думал… я не думал, что ты помнишь об этом.

Глаза Томаса округляются.

– Ты не думал, что я могу это помнить? Не помнить, как ты оставил меня одного в кинотеатре? Как я вышел один в темноту, чтобы тебя найти? Как я увидел тебя в машине… с этой женщиной?

Фрэнк молча смотрит на своего сына, делая глубокие вдохи через кислородную маску. Томас продолжает:

– По дороге домой ты сказал мне, что вы с той женщиной друзья, а там, в машине, вы просто боролись. Потому что друзья иногда так делают. Играют, борются – просто так, в шутку. Неужели ты полагал, что это сработает? Ты считал меня умственно отсталым или что?

– Но ты же был еще совсем ребенком… – бормочет Фрэнк. – И я думал…

– Ты думал, что можешь запудрить мне мозги любой глупостью. «Только не говори ничего маме, – сказал ты. – Это сюрприз. Она не знает, что я упражняюсь в борьбе без нее». Ты правда, правда думал, что я в это поверю? Серьезно, папа?

– Но ты все же… ничего ей не рассказал, – говорит Фрэнк. – Почему?

Томас взмахивает руками, потрясая ими в воздухе.

– Потому что, хотя мне было всего восемь, я знал, что ты совершил мерзость да еще и врал, чертов ублюдок, и я понимал, что для мамы все это будет ударом. Только поэтому я и держал свой рот на замке… А ты, значит… что? Ты думал, что я поверил во все это вранье? Боролись они! Боже мой!

Фрэнк ничего не говорит. Томас раскрывает перед ним свои ладони.

– Теперь твоя очередь. Почему? Почему ты это сделал?

Фрэнк грустно качает головой.

– Я не знаю. Не могу объяснить. Твоя мама… она тогда была беременна Питером. И вот, все как-то… В общем… я не жду, что ты поймешь это сейчас. Может быть, потом… когда ты станешь старше. Возможно, ты сможешь меня хоть немного понять, когда у тебя появятся свои дети.

Томас смеется сухим, лающим, невеселым смехом.

– Дети? У меня? Это вряд ли.

– Тебе всего шестнадцать. Ты еще очень молод…

Томас подается вперед, придвинув свое лицо к лицу Фрэнка настолько близко, насколько возможно, и сквозь стиснутые зубы произносит:

– Думаешь, я буду заводить детей, зная, что могу стать таким же никудышным отцом, как ты?

– Томас… – говорит Фрэнк, но тот уже поднимается.

– Я ухожу, папа.

– Томас. – Дыхание Фрэнка становится частым и прерывистым. – Ты должен… ты должен заботиться о маме. Обещаешь?

Томас пожимает плечами.

– Что стоят для тебя обещания? Да и вообще, ни к чему тебе было говорить мне это.

– Занимайся наукой, как ты хотел, – говорит Фрэнк и пытается улыбнуться: – Может быть, однажды тебе удастся найти лекарство от рака.

– Может быть, – усмехается Томас. – Или, возможно, я стану первым человеком на Марсе. Чудеса иногда случаются.

– Твоя мама… она хочет, чтобы я продолжал принимать лекарства, – говорит Фрэнк.

– Делай как знаешь. Ты ведь всегда так делал.

– Я буду продолжать лечение, если ты захочешь, – шепчет Фрэнк. – Если ты скажешь, что простишь меня или, по крайней мере, поговоришь со мной еще. Если ты… выслушаешь меня. Позволишь мне… все объяснить.