Дэвид Арнольд – Электрическое королевство (страница 57)
Только сейчас я вижу, как сильно он болен.
Нико
Нико поражалась тому, как эти легкие и небольшие по размеру дневники способны огорошить своим содержанием.
Ну, во-первых, она стала матерью.
– Опуффендуеть…
Или кем-то вроде матери?
С твердым намерением разобраться, она перелистала первый дневник в начало.
Первых нескольких страниц не было, следующие двадцать были заполнены перечеркнутыми небрежными строчками. Понять удалось не много: какие-то даты, выделенные предупреждения, странные методы выживания и радость по поводу находки дома. Первую чистую запись Нико прочла еще два дня назад – она и привела ее сюда. Тогда будто унялась буря и под синим небом страниц рассеялись тучи.
Итого дневники охватывали восемнадцать лет, начиная с 28 октября 2025 года – дня рождения Нико – и заканчивая 5 ноября 2043 года, днем, когда она прыгнула в водяной круг. Вот только если она верно истолковала записи, то она не первой прошла Будку. В дневниках ее предшественницы назывались Жизнями, и каждая начиналась с того, что она правила надпись на билборде у шоссе, а заканчивалась тем, что в возрасте тридцати шести лет отдавала дневники следующей Нико, которая потом прыгала в водяной круг и…
Перезагрузка. Радуга. Все с самого начала.
– Вот бы Леннон обалдел.
Нико заставила себя проглотить ком в горле и продолжила читать дальше.
Бо́льшая часть записей за эту неделю походила на руководство по пользованию домом, рассказывая, как проще сре́зать повесившегося человека и где его похоронить, и о том, как важно поддерживать в порядке цистерну на десять тысяч галлонов для сбора дождевой воды, как чистить фильтр в чулане и как заботиться о курах, чтобы те не склевали друг друга. Еще говорилось о важности биокостюма, его защитных функциях и расписании Доставок.
Нико не знала, сколько циклов прошла (или прожила Жизней?), но если ориентироваться на примечания к записям, то, наверное, несколько сотен.
Примечания к записям.
Вот где начиналось самое интересное.
Особенно интересным было сегодняшнее. 30 октября. Мероприятия были намечены самые обычные (снять и похоронить мертвеца), но снизу седьмая Жизнь – та, что нашла дом, – оставила предупреждение. Быстро и внимательно просмотрев остальные страницы, Нико пришла к двум выводам: это была пока что самая длинная заметка, и она единственная была подписана в конце.
Первый раз Нико прочла ее вскользь, но сейчас, освоившись во вселенной дневников, готова была прочесть ее так, как того просила седьмая Жизнь: тщательно, открыв глаза и разум. Потом, перечитав ее трижды, Нико подняла взгляд и сквозь стеклянную стену посмотрела на бескрайние леса, на это королевство, что в прямом смысле перешло ей навечно.
– Опуффендуеть.
Доставщик
Почти все время мы проводим в этой комнате, и жизнь в который раз проявляет себя как замкнутый круг: в библиотеке я беру несколько любимых книжек, устраиваюсь в кресле у папиной кровати и вслух читаю избранные отрывки. Из «К востоку от Эдема»: «Ребенок спрашивает: "Какая самая главная тайна на свете?" Взрослый иногда задается вопросом: "Куда идет мир, как он кончится? Да, мы живем, но в чем смысл жизни?"»[35].
Пробуем на вкус «Песнь Соломона» Моррисона: «Она была как третья кружка пива. Не первая, которую пересохшая глотка впитывает чуть ли не со слезной благодарностью…»[36]
Взбираемся на Роковую гору[37], странствуем с Билли Пилигримом[38], а когда вместе с Дамблдором входим в пещеру, полную инферналов, и престарелый директор говорит: «А я и не тревожусь, Гарри… Ты же рядом»[39], папа приподнимает руку на пару сантиметров и говорит: «Я знаю, что он испытывает».
Я благодарна за это время, что мы проводим вместе, но над нашими головами висят огромные часы и непрестанно тикают, и я уже не Гарри, любящий Дамблдора за доброту, я – Гарри, который ненавидит его за скрытность.
– Пап.
– Ты родилась на руках у ангела, – говорит он. – Я видел тебя в ту ночь, когда ты появилась на свет. Видел твое лицо и запомнил его. Пылающие пламенем глаза. Помню… – Он постукивает себя по виску, как бы говоря, что кукушка еще на месте.
– Знаю, пап. Я тебя тоже видела.
– А видела ангела?
– Тебе надо поспать.
Но он не спит. Говорит, что это лицо не покидало его годами и он смотрел, как оно медленно расцветает день за днем, у него на глазах.
– На кухне за завтраком. В библиотеке или на балкончике я видел, как в твоих глазах пробивается пламя. И я понял, что пора отправить тебя в путь, когда мама… – У него в глазах встают слезы, и я вспоминаю о фотографии родителей в молодости: маму фотограф застал в нужный момент, когда она улыбается, понимая, что папа принадлежит только ей.
А теперь перед собой я вижу то, что происходит, когда человек, которому ты отдаешь свое сердце, больше не в силах держать его.
– Ты себя хорошо чувствуешь? – спрашивает папа, утирая глаза. С этим жестом будто уходит и туман из его разума. – Ты не больна?
Я рассказываю, как жила в Доме на Солнечных Скалах и ела только то, что вырастила сама, или то, что хранилось на складе, и как пила только фильтрованную воду.
– То ли это другой вирус, то ли вода или пища, не знаю, но дом меня спас.
– Славно. – Он с улыбкой берет меня за руку. – Значит, вернешься туда. Потом?
Потом.
Я говорю то, что он хочет услышать, улыбаюсь, но в голове крутится мысль – вопрос, который надо задать, пока разум папы ясен и пока «потом» не пришло.
– Другие порталы, – говорю, припомнив города из списка в «Кайросе». – Мадрид, Сеул, Мизула, Александрия…
– …Бенд, Лима, Ашвилл.
Будто рычажком щелкнули. Папин мозг то включается, то гаснет, то снова включается.
– Точно. Вот я и подумала… – И я рассказываю ему историю. О чуме, которая некогда уничтожила мир. Это пока лишь костяк, без шуточек и детальных описаний, как в красочных сказках у папы. Однако вот в чем суть: в мире случился конец света, и люди массово его покидают через загадочные порталы. – Что может быть удобнее выхода из мира, когда миру приходит конец? – спрашиваю я.
– Ты как твоя мама.
Улыбаюсь. Надеюсь, что это так.
– Но даже если ты права, порталы – это не выходы. Они – путь назад.
– Ладно. Но вдруг вместо порталов в иные миры нам нужны были порталы в иное время? Вдруг их природа не инопланетная, не космическая и не божественная и это – не современные Ноевы ковчеги? Вдруг это новый виток эволюции? Одноклеточные организмы, рыбы, птицы, динозавры, приматы, прямоходящие, мыслящие люди, а следом…
– Те же люди, которые переживают все заново, раз за разом. – Папа улыбается. – Твою теорию эволюции надо доработать, но… мысль замечательная.
Он заходится в приступе кашля с кровью, а потом вдруг впадает в словесную спираль: «Ангел, ангел небесный, и мамины потные ладони, о, твоя милая мама», – и я держу его за руку, прошу не разговаривать, отдохнуть.
Это оно.
Не увядание, а обратное цветение.
Потом, вечером, когда папа неспокойно поспал, я кормлю его костным бульоном, а он расспрашивает о том, как сработала Будка. Говорю, что вода вращается и от нее в лицо бьет водяная дымка, добавляя теорию о том, что множество переходов оставили в душе отметину.
– Вроде годичных колец, – говорю. – Дендрохронология, помнишь?
Папа механически улыбается. Я не уверена, что он правда все вспомнил, поэтому продолжаю, объясняя принцип переходящих импринтов, – что у меня память о событиях из других временных потоков, других Нико, прежних Жизней.
– И сколько этих Жизней? – спрашивает папа. Его лицо внезапно озаряется, как рассветное небо. – Сколько раз ты прошла портал?
– Я – сто шестидесятая.
Папа от души смеется.
– Моя Нико, – говорит он, и от любви в его голосе на сердце теплеет… но тут он заканчивает: – Сто шестьдесят первая.
Ночью, уложив его спать, поднимаюсь на чердачный балкончик и сижу там до рассвета. Ребенком я смотрела во все глаза на это море деревьев, сулившее невиданные возможности и свободы, и слушала во все уши. Но спустя восемнадцать лет Красных книг перспектива свободной жизни кружит мне голову. И вот я от созерцания леса перехожу к Колоколу, пытаясь вызвать в памяти какой-нибудь импринт из предыдущей Жизни, но ничего не выходит. Тогда я просто закрываю глаза и пытаюсь представить, как это было бы, как бы жилось, если бы папа со смехом называл своей Нико меня.
«Моя Нико, – говорил бы он, – сто шестидесятая».
Нико
●