Дэвид Андерсон – Природа зверя: Как эмоции управляют людьми и другими животными (страница 2)

Благодаря этим технологиям можно включать и выключать определенные группы нейронов, чтобы понять, как это влияет на то или иное поведение. В отличие от томографии, такие эксперименты позволяют различить причину и следствие. Поэтому я называю эти исследования каузальной нейронаукой. Они не только помогут нам лучше понять фундаментальные основы эмоций, у них есть и практическое применение. Выявление причины и следствия важно, например, если вы хотите найти мишени для новых препаратов, используемых в психиатрии или применяемых для глубокой стимуляции мозга.

Все же в подавляющем большинстве случаев эмоции рассматриваются и объясняются в психологических терминах. Хочу уточнить, что, по сути, в этом нет ничего ошибочного. Однако с практической точки зрения если бы психологического объяснения было достаточно, то для лечения большинства психических расстройств, среди которых посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР), синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), клиническая депрессия, биполярное расстройство, шизофрения и множество других, всем хватало бы терапевтических бесед. Безусловно, психотерапия может быть полезна для некоторых пациентов, но очевидно, что во многих случаях, в том числе при тяжелых психических заболеваниях, она не помогает. Тогда в ход идут лекарства (часто в сочетании с терапевтическими беседами). Сложность в том, что у нас нет хороших препаратов для лечения или коррекции многих психических заболеваний, а у имеющихся зачастую присутствуют настолько неприятные и тяжелые побочные эффекты, что многие пациенты отказываются лечиться и страдают от последствий болезни. Например, гениальный прозаик Дэвид Фостер Уоллес, автор романа «Бесконечная шутка», прекратил прием лекарств от депрессии из-за их побочных эффектов и в итоге покончил с собой.

К сожалению, за последние 50 лет не было одобрено ни одного принципиально нового препарата для лечения психических заболеваний. Все так называемые новые лекарства однотипны. Например, препараты на основе флуоксетина, пароксетина и эсциталопрама – селективные ингибиторы обратного захвата серотонина (СИОЗС). Дело в том, что большинство имеющихся препаратов, таких как СИОЗС, были открыты случайно. Подобные события происходят нечасто, поэтому множество людей страдают, пока мы ждем следующего случайного открытия. Нам необходимо найти метод, позволяющий разрабатывать новые препараты для помощи пациентам в психиатрии, основываясь на понимании механизмов, лежащих в основе заболевания.

Благодаря каузальной нейронауке мы можем надеяться, что это возможно. Например, если активность определенных нейронов скоррелирована с тревожностью, это значит, что либо активность нейронов вызывает тревожность, либо активность нейронов обусловлена тревожностью. Если выключение таких нейронов делает животное более расслабленным, а активация нейронов – более встревоженным, можно предположить, что именно эти нейроны и порождают тревожность. Отсутствие эффекта от подобных манипуляций свидетельствует, что активность данных нейронов – это следствие тревожного состояния животного, а не причина. Эти выводы пригодятся, если вы попытаетесь выбрать, на каких типах нейронов сосредоточиться в поиске новых методов лечения тревожных расстройств.

Следует признать, что эти новые методы каузальной нейронауки сложно использовать на людях – как по техническим, так и по этическим причинам. Наш мозг – большой и сложный орган, и непросто найти надежный способ стимулировать и тормозить отдельные крошечные области, чтобы установить определенные функции или активность. Более того, это инвазивные методы. Для их применения нужна операция на открытом мозге с вживлением электродов, оптоволокон и другого оснащения. Медицинская этика требует, чтобы у людей операции на мозге проводились только для лечения заболеваний, например эпилепсии, и чтобы регистрация активности нейронов была ограничена лишь пораженной областью. То есть нейрохирурги не могут просто воткнуть электроды в произвольное место в мозге здорового человека, начать стимуляцию и узнавать, что из этого получается. Следовательно, систематический поиск по всему мозгу участков, контролирующих разные эмоции, у человека невозможен. Кроме того, для исследований в каузальной нейронауке часто требуется внесение изменений в гены, что также запрещено при работе с людьми. Например, может потребоваться внедрить в мозг инактивированный вирус с целью генетически модифицировать нейроны, представляющие научный интерес. В случае с человеком подобные манипуляции разрешены только при лечении таких болезней, как рак мозга.

Поэтому, если мы хотим использовать новые методы, способные повлиять на здоровье человека, нам необходимо работать на модельных животных, чтобы понять на причинно-следственном уровне, как мозг порождает такие эмоции, как страх и гнев, и как они связаны с поведением, например с агрессией. Уже сейчас использование методов каузальной нейронауки очень сильно повлияло на наши представления о таких функциях мозга, как зрение, восприятие, обучение, память, двигательный контроль, и это далеко не полный список. Есть все основания полагать, что эти методы также повлияют и на наше понимание эмоций и их связи с поведением.

И вот теперь мы подошли к серьезной проблеме. Как оценить эмоции у животных? Большинство людей в повседневной речи использует слово «эмоции» для обозначения чувств. Чувства – это субъективные переживания, которые мы осознаем в процессе самоанализа. С научной точки зрения единственный способ определить субъективное чувство – получить устный отчет. Исследователь спрашивает испытуемого, что тот чувствует, и испытуемый описывает свои ощущения. Поскольку животные не умеют говорить, мы никак не можем узнать, что они чувствуют и чувствуют ли что-то вообще (по крайней мере, в том смысле, в каком это испытываем мы). Субъективные чувства – часть сознательного опыта, а в настоящее время нет способа объективно оценить наличие сознания у животных. Следовательно, если мы рассматриваем эмоции исключительно как чувства, то мы не можем знать, присущи ли они животным. Как писал нидерландский этолог, лауреат Нобелевской премии (и один из моих кумиров в науке) Нико Тинберген: «Голод, как и гнев, страх и прочее, – явление, которое можно познать только путем самоанализа. Применительно к другому виду это всего лишь предположение о возможной природе субъективного состояния животного»[1].

Таким образом, когда животное дерется, это необязательно означает, что оно испытывает нечто, определяемое нами как гнев. Тот факт, что животное замирает, необязательно означает, что оно испытывает страх в человеческом понимании. Действие – это одно, а эмоции – совсем другое. Если мы наблюдаем, что животные ведут себя определенным образом, это необязательно означает, что у них есть какие-либо эмоции.

Те из вас, у кого (как и у меня) есть домашние питомцы, могут счесть такую позицию несправедливой. Большинство из нас убеждены, что способны понять чувства животного, просто взглянув на него. Например, я почти уверен, что могу определить, счастлива моя кошка или встревожена, взглянув на движения ее тела и мордочку. Если она выглядит довольной или встревоженной, то кажется очевидным, что она должна испытывать эти чувства (то есть осознавать их). Если вы согласны с этим, то вы в хорошей компании. Великий натуралист Чарльз Дарвин (еще один мой научный кумир) писал в 1872 году в своей книге «О выражении эмоций у человека и животных», что «даже насекомые выражают гнев, ужас, ревность, любовь особенными звуками[2]»[3].

Предположение, что животные чувствуют так же, как и мы, кажется верным и логичным, пока речь идет о домашних собаках и кошках, которые сталкиваются с пугающими или угрожающими, на наш взгляд, ситуациями. Однако что можно сказать о реакции рыбы, мухи или пчелы на угрожающие стимулы? Следует ли приписать эмоции и им тоже, как это сделал Дарвин? Или же следует занять нейтральную позицию, пока мы не найдем объективный способ оценивать эмоции у конкретного вида животных?

Мнение Дарвина соответствовало его цели – объяснить эволюционные преимущества «эмоционального» поведения, общего для людей и некоторых животных. Например, почему расширяются зрачки, когда мы испуганы[4]. Однако для такого упертого нейробиолога, как я, это предположение неочевидно по ряду причин. Во-первых, если мы определяем эмоции как чувства, то, согласно Тинбергену, мы не можем объективно узнать, испытывают ли животные эмоции вообще. Во-вторых, если мы вслед за Дарвином просто предположим, что эмоции присущи всем животным, тогда, чтобы определить, какую именно эмоцию испытывает данное существо, мы должны представить себя на его месте и подумать, что мы сами почувствовали бы в такой момент. Но животные – это не маленькие люди в меховых костюмах, и наша интуиция может нас подвести. Например, если я вижу, как кошка, встречая меня после работы, переворачивается на спину кверху лапами, то делаю вывод, что она рада меня видеть, поскольку я был бы рад себя увидеть, если бы был кошкой, запертой целый день дома в одиночестве. При этом у меня нет никакого независимого и объективного способа узнать, что чувствует кошка, кроме наблюдения за ее поведением. Я не могу объяснять ее поведение, предполагая, что знаю ее эмоции, и одновременно определять, что она чувствует, основываясь на ее поведении. Это – замкнутый круг. Может быть, кошка просто поняла, что может приучить меня гладить ей живот, если перевернется на спину лапами вверх.