Деннис Уитли – Надвигается буря (страница 19)

– Что вы думаете о нем? – поинтересовался Роджер.

– Лично он мне несимпатичен. Это иссохший человечек, которого природа вместо сердца наделила холодным, расчетливым умом. Кроме себялюбия, у него нет никаких страстей, разве что исступленная ненависть к любым формам аристократии. Священник из него не лучше, чем из меня, и он провалился на выборах от своего сословия. Но, как я слышал, ввиду великих заслуг в борьбе с абсолютизмом ему было позволено выдвинуть свою кандидатуру в депутаты от города Парижа, так что он несомненно обеспечит себе местечко в третьем сословии.

Епископ умолк, чтобы наполнить бокалы. Затем вновь заговорил:

– Вы англичанин и, возможно, не видели его памфлет, который начинается словами: «Что есть третье сословие? Все. Чем оно было до сих пор в политическом плане? Ничем. Чего оно хочет? Стать чем-то». Этот памфлет разошелся тысячами экземпляров и сразу выдвинул его в передние ряды борцов за реформы. Я не стал бы доверять ему ни на йоту и думаю, что у него не хватит мужества, необходимого, чтобы стать крупным деятелем; но, если мы добьемся конституции, он может далеко пойти. Его образец тетради, безусловно, оказал огромное влияние на написание большой части других тетрадей, которые привезут в Версаль.

– А что же ваша собственная? – спросил Роджер с улыбкой.

Де Перигор рассмеялся:

– На этот счет я спокоен. Я сам составил ее.

– Было бы весьма интересно узнать о ее содержании.

– Друг мой, мне бы и в голову не пришло утомлять вас этим. Она полна такого рода трескучих фраз, какие охотно проглатывают глупцы, и я давно уже забыл о ней.

– Расскажите, кто еще, кроме господина аббата Сиейеса, может, по-вашему, проявить себя?

– Малуэ выделяется своей порядочностью, если только прислушается к людям умеренных взглядов. Также Мунье – один из самых известных политиков Франции, его считают оракулом по всем вопросам парламентской процедуры. Затем Дюпон де Немур, экономист, Байи, всеми уважаемый астроном, Луи де Нарбонн и Клермон-Тоннер; всех их, если припомните, вы встречали здесь, когда посещали мои утренние приемы, и все они – люди недюжинных способностей. Но, как я уже говорил вам, потенциальных возможностей подавляющего большинства только что избранных депутатов пока не знает никто в Париже.

– Вы не упомянули графа Мирабо.

– Я счел это излишним. Оноре Габриель Рикетти на голову выше всех, кого я назвал, не только физически, но и по своему уму. Так как его отец, сварливый старый маркиз, отказался дать ему даже самый маленький феод, необходимый для избрания от второго сословия, он выдвинул свою кандидатуру от третьего сословия, сразу и в Марселе и в Эксе. Оба города избрали его, и он предпочел представлять второй из них. Какова бы ни была судьба остальных депутатов в собрании, напоминающем вавилонское столпотворение, где все пытаются высказаться одновременно, можно быть уверенными, что Мирабо не даст себя заглушить.

– Вы считаете, у него есть задатки большого лидера?

Единственный раз Перигор заколебался, нахмурив гладкий лоб:

– Трудно сказать. Всему свету известно, что он прирожденный проходимец. Он провел несколько лет своей жизни в самых разнообразных тюрьмах, хотя и не совсем по своей вине, потому что его отец преследовал его с большой жестокостью и много раз добивался его ареста с помощью lettre de cachet. Но и выйдя из тюрьмы, он придерживался весьма темного образа жизни, пускаясь на самые низкие уловки, чтобы раздобыть деньги на удовлетворение своих страстей. Не думаю, чтобы он был более безнравствен, чем я, но, конечно, куда более неосторожен. Он покинул свою жену и похитил жену одного из дворян мантии. Затем покинул и ее и сбежал с молодой женщиной из монастыря, которая готовилась к постригу.

Я думаю, что он – истинный патриот. Он, безусловно, наделен могучим интеллектом и ярой целеустремленностью. Я уверен, что он не сказал бы, не написал и не сделал бы ничего, что считал бы вредным для своего дела. Но Рикетти – итальянского происхождения, и горячая южная кровь частенько ударяет в его большую голову; боюсь, его погубят слишком сильные страсти.

– Как ни велика его популярность в массах, – заметил Роджер, – трудно себе представить, чтобы король, если решит даровать народу конституцию, доверил человеку с такой предысторией формирование правительства.

Уголки епископского рта приподнялись в циничной улыбке.

– Кто может знать, друг мой, насколько король будет иметь право голоса по вопросу выбора его будущих министров?

– Так вы, по-видимому, убеждены, что Генеральные штаты не только вынудят его даровать конституцию, но в придачу еще и лишат его политические действия всякой значимости?

Де Перигор кивнул:

– Да, я так считаю. По моему мнению, монархия, хотя она и пришла в упадок, зиждется на слишком прочной основе, чтобы ее можно было свергнуть, и этого не желает никто, кроме кучки экстремистов. Но как только штаты наконец соберутся, можете быть уверены, они не ограничатся полумерами.

– Я согласен с тем, что вы говорите о монархии, но как насчет ее нынешнего представителя на троне? Существует ли возможность, что герцог Орлеанский попытается занять его место или, по крайней мере, захочет стать заместителем главнокомандующего на правах регента?

Выразительные глаза коварного священника неожиданно стали совершенно пустыми, и он ответил небрежным тоном:

– Его высочество герцог Орлеанский несомненно стремится играть более заметную роль в государственных делах, но я не могу поверить, чтобы он замышлял измену королю.

Роджер не сомневался, что его друг лжет, а значит, почти наверняка он в какой-то мере сам замешан в орлеани-стском заговоре, поэтому он не стал настаивать и вместо этого спросил:

– Вы, случаем, не знаете господина де Сент-Урюжа?

– Близко я с ним не знаком. Кажется, он принадлежит к окружению короля, а я уже давно не являюсь персоной грата при дворе. Но почему вы спрашиваете?

– Потому что перед отъездом из Англии мне дали рекомендательное письмо к нему, – солгал Роджер, – а я пока еще не мог узнать его теперешнего адреса.

– Попробуйте в Пале-Руайяле, – посоветовал де Пери-гор. – Сам я не часто там бываю, но на прошлой неделе случайно оказался и по дороге в кабинет его высочества встретился с де Сент-Урюжем, выходившим оттуда. Возможно, кто-то из секретарей сможет сообщить вам, где он живет.

Если покровителя мерзавца де Рубека видели выходящим от герцога Орлеанского, это еще не доказывало, что он и сам – орлеанист, но, безусловно, подтверждало теорию Роджера, что тот мог им быть. При явном нежелании Перигора обсуждать герцога Роджер чувствовал, что ему очень повезло с этой крупицей информации. Поблагодарив епископа за совет, он добавил:

– Как бы там ни было, придется справляться о месте его пребывания у третьих лиц, так что, боюсь, я не успею разыскать его и засвидетельствовать свое почтение; ведь в самом скором времени я уезжаю из Парижа.

– В самом деле! – Де Перигор поднял брови. – Очень жаль это слышать. Вы не были в Париже так долго; я с особенным удовольствием был бы рад снова наслаждаться вашим обществом.

Роджер поклоном выразил свою благодарность за изысканный комплимент, а епископ продолжал:

– Право, вы должны задержаться хоть немного, чтобы присутствовать при открытии Генеральных штатов. Это будет преинтересно, и я буду счастлив представить вас всем знакомым депутатам.

– Я благодарен вашей милости за вашу доброту и за весьма соблазнительное приглашение, – отвечал Роджер с вполне искренним сожалением. – Но, увы, я вынужден отклонить его. Неодобрение дуэлей со стороны ее величества выразилось в моем случае не только в том, что мне пришлось провести ночь в Бастилии. Сегодня утром, отпуская меня на свободу, комендант сообщил, что мне приказано покинуть Париж не позднее как через сорок восемь часов.

– Что за ребяческая тирания! – с досадой воскликнул епископ. – Куда же вы отправитесь?

– В Прованс. Я никогда не видел великих городов этой провинции и тех, что на Средиземном море; говорят, тамошнее побережье особенно прелестно в это время года.

Де Перигор взял еще понюшку.

– Конечно, мудро отойти в сторонку на несколько недель. Но пусть это не помешает вам вернуться сюда в июне, если таково будет ваше желание. Авторитет короля уже настолько ослабел, что с ним почти не считаются. А когда начнут заседать Генеральные штаты, со стороны двора будет куда как благоразумно не раздражать их зря, настаивая на выполнении таких вздорных приказов.

– Так вы уверены, что штаты все-таки будут работать и что король не распустит их после нескольких заседаний, как случилось с Собранием нотаблей?

– Он не посмеет, если хочет сохранить корону. – В звучном голосе епископа вдруг послышались надменные нотки. – Население пока еще чтит короля, а большинство даже любит его. Но в Генеральных штатах будут представлены ум, кровь и плоть Франции; и, если король попытается распустить их, он в одночасье станет врагом всего королевства. Своим решением о созыве Генеральных штатов он отдал себя в руки своих подданных; стоит им только собраться, их уже нельзя будет распустить, кроме как по их собственной воле. В этом я абсолютно уверен.

Глава 6

Дело Ревейона

Возвращаясь в Париж, Роджер чувствовал, что у него есть все основания для самодовольства. Многое из сказанного епископом Отенским он знал и раньше, но получил и много нового, и никогда прежде ему не приходилось слышать прогноз грядущих событий от кого-нибудь, кто мог бы сравниться с де Перигором по знанию нынешнего состояния дел, политической прозорливости и остроте ума. Вдобавок Роджеру удалось нарисовать столь искусно искаженную картину обращения с ним королевы, что, если его собеседник перескажет кому-нибудь его слова, это будет даже к лучшему; а сие было весьма вероятно, ибо де Перигор слыл великим сплетником. Только комендант Бастилии мог бы опровергнуть его рассказ о ночном заключении, а предстоящий отъезд в Италию подтвердит историю о его изгнании. Поэтому в будущем его станут причислять к тем, кто обижен на королеву, но никого не удивит, что он снова на свободе; и сам де Перигор советовал ему через несколько недель вернуться в Париж.