Деннис Гловер – Последний человек в Европе (страница 9)

– Ну, видимо, здесь нас всех и расстреляют, – заявил он весело.

Во время ареста, рассказал Копп, он нес в чемодане рекомендательные письма от генерала Посаса, который был в ладах с коммунистами; сейчас письма, где говорилось, что Копп срочно нужен на фронте, находились где-то в кабинете начальника полиции.

Оруэлла обуяла отчаянная решительность: он найдет того, кому адресованы письма, и попросит забрать их у полиции. Возможно, тогда Коппа освободят. Он оставил Айлин и Коппа и уже скоро углубился в лабиринт военного министерства, где, предположительно, работал тот, кому предназначались письма. Сеть коридоров была такой сложной и запутанной, что он едва не бросил эту затею, но все-таки нашел нужный кабинет.

Когда его впустили, он объяснил, зачем пришел.

– Этот майор Копп – в каких войсках он служил?

– 29-й батальон.

– ПОУМ! – Шок и тревога в голосе офицера напугали Оруэлла. – И он был вашим командиром?

– Да.

– Значит, вы тоже служили в ПОУМ?

Оруэлл с трудом сглотнул. Теперь ложь уже не поможет.

– Да.

– Ждите здесь.

Офицер вышел, и Оруэлл слышал, как снаружи началась бурная дискуссия. Сейчас его арестуют. Внутри все похолодело, ноги стали ватными. Он так и чувствовал – дубинки, кулаки, унизительное пресмыкательство на полу, мольбы о пощаде… Офицер вернулся, надел фуражку и велел следовать за ним в полицию. На миг Оруэлла посетила мысль о побеге, но, когда они пришли, офицер зашел к начальнику и начал громкий спор, а уже через несколько минут вышел с конвертами, в которых лежали те самые письма Коппа.

Оруэлл поблагодарил его, и при прощании офицер неловко пожал ему руку. Мелочь, но все же это случилось на глазах у всей полиции и в окружении плакатов, кричащих, что он предатель из пятой колонны и должен быть уничтожен, и поэтому такая мелочь подтверждала что-то важное. Оруэлл не мог это сформулировать; в конце концов остановился на том, что каким-то чудом человеческий дух выжил даже в этом хаосе.

Он, Макнейр и Коттман три дня ночевали под открытым небом, сперва – на забытом кладбище, а потом – в высоком бурьяне в углу заброшенной стройки. Благодаря утренним визитам в общественные бани, к чистильщику обуви (где антифашистские приветствия уже остались в прошлом) и к парикмахеру они поддерживали приличный вид, хотя слышали, что патрули прознали об этой уловке и устраивают в банях внезапные облавы. Дни они проводили, изображая зажиточных английских туристов, – любовались достопримечательностями и ели в дорогих ресторанах, где официанты уже снова нацепили накрахмаленные рубашки и самый что ни на есть подобострастный вид.

Однажды перед уходом из модного ресторана он зашел в туалет. Там, за запертой дверью, было одно из немногих мест во всем городе, где он чувствовал себя свободным от любопытных глаз и ушей. Вот до чего докатилась их революция.

Он причесался и, глядясь в зеркало, заметил, как сильно изменился со времен приезда в Барселону семь месяцев назад. И шрам на шее, и больше седых волос. Ему было всего тридцать четыре, но теперь он знал то, чего не знал раньше. Не то, что теперь думали остальные: будто все революции бесполезны и от политики лучше держаться подальше. А то, что время таких, как он, подошло к концу. Он уже устарел – и не из-за возраста, а из-за того, что в мире не осталось места для таких, как он, жалких романтиков, верящих в истину и в свободу мыслить как пожелаешь. Будущее, осознал теперь он, принадлежит новому поколению: упрощенным людям с упрощенными мозгами, пропитанными ложью, ненавистью и культом силы, – тем, кто поймал Нина и Коппа, кто убил Боба Смилли, а теперь охотится за ним с Айлин.

Он достал из нагрудного кармана куртки ручку, снял колпачок и написал на стене как можно крупнее: «Viva POUM!» – «Да здравствует ПОУМ!» Опасно, но ему уже наплевать. Он решил, что коммунисты все равно его расстреляют, если поймают, что бы он там ни делал, – если не за настоящее преступление, то за вымышленное. На самом деле законов больше не осталось; единственное преступление – сопротивление властям.

Когда он собирался уходить, в дверь раздался стук. Уже! Должно быть, за ним следили или, может быть, хозяин ресторана – информатор, заманивший их в ловушку; возможно, в туалете двустороннее зеркало. Глупо; как же невообразимо, самоубийственно глупо! Он застыл на месте. Снова постучали. Он понял, что сейчас хуже всего оттягивать: тогда точно подумают, что он от кого-то скрывается. Оруэлл осторожно открыл дверь и обнаружил, что это всего лишь Коттман – как и он, выпивший вина и решивший воспользоваться туалетом.

На следующее утро он, Айлин, Макнейр и Коттман сели на поезд во Францию. Проехав границу, они купили французскую газету с передовицей, где говорилось, что Коттман арестован как троцкистский шпион. Ну как тут не рассмеяться?

Коттедж «Стоурс», Уоллингтон, март 1938 года. Он не обращал внимания на скорую грозу. В Уоллингтоне было легко не замечать действительность. Это-то ощущение, что округу забыли осовременить, что здесь воплотилась в жизнь сама ностальгия, и привлекло Оруэлла в крошечную деревушку, состоящую из всего двух улочек. Конечно, открыто в таком не признаются. Подумаешь, ностальгия, ответят тебе, дурацкая и никчемная ностальгия – да она интересна только дуракам; важно лишь будущее. Но он так никогда не считал. Стоило ступить в деревню, как словно какая-то часть его души вернулась назад во времени. Трудно сказать, из-за чего конкретно – из-за знакомых ароматов соломы и люцерны, сладковатой затхлости древней церкви, вида плечистых фермеров, попивающих темный густой эль перед таверной «Плуг», тенистого пруда с юркающим в нем ельцом, а то и просто из-за пригревшего солнца – ведь в прошлом, разумеется, всегда стоит лето. Он только знал, что тогда, до августа 1914-го, все было хорошо. Куда лучше, чем сейчас. А беда настоящего, считал он, как раз в том, что люди позабыли, как же хорошо было раньше.

После Испании Уоллингтон был как раз тем, что они искали. Эскадрильи бомбардировщиков, – которые, знал Оруэлл, уже готовы к вылету, – вряд ли станут переводить боезапас на эту крошечную точку на карте. Они с Айлин арендовали деревенскую лавку, купили беконорезку и расставили за стойкой большие склянки леденцов для местных детей. Целыми днями они писали и занимались лавкой, а вечерами читали и беседовали у камина. По выходным принимали друзей из Лондона – она сидела у него на коленях и рассказывала обо всех его неудачах в скотоводстве. Но как они с Айлин ни пытались сбежать, Испания так просто не отпускала. Они-то выбрались, но Копп остался в тюрьме, а тела их товарищей по ПОУМ гнили под Уэской. И, конечно, еще надо было дописать книгу. Оруэлл снова принялся колотить по клавишам.

Когда становишься свидетелем такой катастрофы – а чем бы ни закончилась испанская война, она все равно останется чудовищной катастрофой, не говоря уже об убийствах и физических страданиях людей, – в душе не обязательно воцаряются разочарование и цинизм. Удивительно, но военный опыт только усилил мою веру в порядочность людей[35].

Поначалу он возлагал на книгу большие надежды – это была встряска, что нужна левакам, – но теперь поддался сомнениям. По заметкам в «Таймс» и политическим новостям он понимал, что рынок книг об Испании перенасыщен, и к тому же решил, что их покупают только интеллектуалы. Он не мог себе представить, чтобы горняки-северяне ее читали и обсуждали в пабе – или вообще слышали о ее существовании, хотя именно они, а не интеллектуалы, могли помешать этим кошмарам повториться здесь. Если б только пробудить их сознательность – хотя, конечно, стоит им стать сознательными, как они перестанут быть собой и поддадутся «объективным политическим реалиям». Его разум переполняли подобные парадоксы. А революции, осознал он теперь, из парадоксов и состоят.

Крошечный коттедж дрожал, сотрясая стекла в засохшей замазке рам. Наступала тьма, ускоренная появлением высокой и широкой грозовой тучи темнейшего фиолетового цвета. Он оглядел деревню из окна второго этажа. Пруд, куда они с Айлин прошлым летом ходили на пикники и рыбалку, почернел и заледенел, оголенные вязы на его берегах уже гнулись под ветром. В тридцати-сорока метрах от его поля появился огонек. Это фермер сгонял свиней, коз, дойных коров и лошадей в тепло и уют большого и древнего на вид сарая, на котором можно было разглядеть ржавеющую табличку с названием: «Ферма „Усадьба“».

От первого дуновения бури где-то рядом громко хрустнула ветка. Сегодня ненастье разыграется не на шутку – наверняка снова сдует чертову крышу с курятника, а он только-только ее залатал. Пора и ему собирать свое разношерстное стадо. Он вышел во двор, по дороге сказав Айлин, что «задраит все люки», и поторопил кур и уток в курятник, а коз Мюриэл и Кейт – в один из двух сараев. Черного пуделя Маркса он увел в дом, греться на половичке у камина.

В честь скорого завершения книги об Испании Айлин, наконец освоившая старенькую печь, зажарила их петуха-бедокура по кличке Генри Форд и привела бедное жилище в порядок. После жаркого она села к нему на колени и кормила с ложечки своим фирменным блюдом – пирогом с яблочной меренгой. Она окинула взглядом эту картину – огонь в камельке, ноги Оруэлла в тапочках на экране, стопка нечитанных газет и журналов на полу, пишущая машинка в углу.