Деннис Гловер – Последний человек в Европе (страница 10)

– Можно подумать, мы вернулись в Уиган, да? В твой муниципальный дом, где жили только ты, я и собака.

– Здесь для этого слишком буржуазно.

– Чтоб меня, и то правда, – отшутилась она.

– Впрочем, пролы не так уж плохо живут. Можно переехать на север, приучиться говорить по-другому, устроиться на завод и народить десяток детей.

– Только девять – мне надо заботиться о фигуре. И я отказываюсь носить деревянные клоги. – Она помолчала, задумалась. – Хотя денег у нас наверняка было бы больше. Я сегодня занималась подсчетами. На плаву нас поддерживают только куры и козы.

– Старый добрый Форд. Он был вкусным.

– Будем надеяться, наши куры не выйдут на забастовку, иначе мы околеем с голоду. – Она протянула ему последний кусочек пирога.

– Ты же понимаешь, это не навсегда, – сказал он. – Такая жизнь, – и оживленно повернулся к ней. – У меня есть задумка для новой книги. О человеке, который понимает, что скоро будет война, и хочет укрыться в прошлом.

– Ты еще слишком молод, чтобы писать мемуары.

– Но я серьезно. По-моему, это заденет за живое.

– Да уж – как быть социалистом и в то же время тори[36]. Сейчас такое никто не читает.

– Зато это будет первая книга о следующей большой войне. Война еще не началась, а о ней уже будет свой великий роман. Какое-то время он нас поддержит.

– В отличие от фермы.

– Сегодня-то дела идут отлично. Протянули еще денек.

– Что ж, хорошо, что тебе не заказывают книги о скотоводстве, – рассмеялась она.

Он поцеловал ее.

– Вот и кончился пирог. Не хочешь ли теперь отведать Свинки?

На следующее утро он вошел на кухню, чтобы вскипятить воду для бритья, но тут же промочил тапочки. Весь дом словно губка. После бури деревня напоминала поле боя – косые дожди прекратились посреди ночи, но их тут же сменили заморозки. Дорога до фермы «Усадьба» превратилась в канаву с ледяной водой.

Потом, пока Оруэлл кормил Мюриэл на подмороженном слякотном пятачке через дорогу, он заметил, что в грязи увяз фургон старого Филда, каждую неделю объезжавший деревню, чтобы забрать скот на рынок в Болдоке. Филд, сдававший Оруэллу участок, помахал ему и направился за помощью к ферме. Через десять минут раздалось цок-цок-цок – и Оруэлл увидел, как Филд возвращается с мальчишкой лет десяти, который вел могучего ломового коня и подхлестывал его, когда тот уклонялся от своего задания – вытянуть застрявший фургон. Знай несчастное создание свою силу, картина была бы противоположной.

– Только представь, – сказал он Мюриэл, почесывая ей за ухом: – Марксизм с точки зрения животных. – Она вылизала миску с кормом в его руках. – Вообще-то, старушка, в этом что-то есть, если задуматься, а?

Когда он упал, Мюриэл испуганно отскочила.

Айлин обнаружила его только через полчаса.

– Это мое легкое, – еле произнес он. С его губ бежала струйка крови. Казалось, его длинная шея даже не может удержать голову. Не в силах сдвинуть его с места, Айлин помчалась к «Плугу» и разбудила дочь трактирщика, которая попросила подождать и пошла искать отца – он скоро нашелся в подвале, где перекатывал огромные бочки пива.

Айлин присела рядом с Оруэллом и положила его голову себе на колени. За два года с их свадьбы его внешность понемногу менялась – и заметила она это только сейчас. При первой встрече он еще казался подтянутым, а его высокое костлявое тело, хоть никогда не было толстым, все-таки выглядело солидно. Теперь же плечи стали острыми и сутулыми, ноги – худосочными; залатанный и протертый костюм, когда-то дорогой, повис, как лохмотья на пугале.

Она всхлипнула.

– Милый, теперь ты видишь, что тебе нельзя перетруждаться?

Он поднял руку и погладил ее по голове, чтобы она успокоилась, но ничего не ответил.

– Больше никакой работы до самого конца лета. Это приказ Свинки.

– Милая, да не о чем волноваться, – выдавил он. – Скорее всего, просто плеврит. Так и чувствовал: что-то случится. К тому же я и сам собирался передохнуть.

– И хорошо. Я буду водить тебя пастись вместе с козами. Мюриэл будет тебе за компанию. Смотри, не зарази ее блохами.

Но сама все продолжала всхлипывать. У ее смелости тоже были пределы.

Пришел трактирщик и перенес его в коттедж, где ему уже постелили на диване у камина. Подскочила температура, он продолжал кашлять кровью. На третье утро, когда изо рта на простыни стала сочиться черная желчь, она позвонила из «Плуга» своему брату Лоренсу. Несмотря на всю безнадежность ситуации, в этом чувствовалась благосклонность судьбы: Лоренс О’Шонесси считался одним из лучших специалистов страны по лечению туберкулеза. Он поможет.

На следующее утро, под сплошным ливнем, его перевели в большую карету скорой помощи. Когда дверь закрылась и машина сдвинулась с места, он смотрел в окно, как Айлин машет ему и исчезает вдали.

На третий день в санатории Лоренс, высокий и строгий в хорошо скроенном двубортном костюме, появился в дверях с папкой в руке.

– Больше никаких чертовых войн за человеческое братство!

Оруэлл знал, что Лоренс никогда его не одобрял, и понимал, почему: в конце концов, с какой стати знаменитому хирургу радоваться, что его младшая сестра выскочила за итонца, который пишет о чахоточных нищих, шахтерах да анархистах и не имеет ни гроша за душой?

– Мне не нужна благотворительность, Лоренс, и это неправильно, что мне досталась собственная палата, тогда как ветераны лежат в общих. Я же слышу их разговоры. Я не против переместиться.

– О, не переживай, старина. Ты отработаешь свое лечение тем, что станешь темой моей будущей монографии.

– О чем?

– О туберкулезе.

Оруэлл кивнул.

– Это я устроил тебя отдельно, под свое наблюдение. Чтобы не было ошибок в данных.

С этим спорить было невозможно.

– Похоже, старый очаг – наверняка подцепил у какого-нибудь грязного бродяги или шахтера. Но точно сказать нельзя. Нужны постельный режим, свежие продукты и витаминные инъекции. И никакой печатной машинки. Это я пообещал Свинке, а слово Свинки, как мы знаем, закон.

На этом он ушел, сунув папку под мышку, так и не показав пациенту свои подсчеты: если случай серьезный, то с семидесятипроцентной вероятностью тот умрет в течение шести лет, а если не умрет, то с девяностопроцентной вероятностью не протянет следующие пять.

Оруэлл задумался, чем теперь ему заняться, если нельзя писать. К счастью, Лоренс оставил «Таймс» – ее можно читать целый день, но так и не дочитать. Уже многие недели новости были безрадостными. Правительство Народного фронта Блюма[37] в раздрае. Гитлеровцы вошли в Австрию, а тори снова рекомендовали бездействие. Вовсю шли споры, когда начнется война, и, словно чтобы это подчеркнуть, опубликовали фотографию новейшего моноплана ВВС Великобритании. А теперь, по стрелочкам на карте, он увидел, что республиканская осада Уэски снята – то есть теперь его бывшие окопы в Монте-Оскуро в руках фашистов. «Вот, значит, какое нас ждет лето, – подумал он: как в 1914-м, когда народы, словно не приходя в сознание, стремятся навстречу катастрофе и бедствиям. Он перевернул страницу.

Стоило увидеть фотографии, как он понял их важность. Может, кому другому они показались бы вполне обычными: три портрета, выделенные из общего снимка – возможно, группового снимка большевистских делегатов на съезде. Спокойные, даже счастливые лица, ни намека ни на что зловещее; и все же он знал, что они подспудно, если не очевидно, объясняют все.

Первая фотография – человек в форме, видимо, НКВД. На вид около сорока пяти – а значит, двадцать лет назад, когда началась революция, он уже был взрослым. Выглядел он удивительно утонченно, держался благородно, хотя и строго, что в сочетании с той самой формой намекало на какой-то заблудший идеализм. У второго, куда старше, внешность была более консервативная: бородатый, со старомодным высоким воротником, как у довоенного европейского министра. Если гадать, его можно было бы назвать либерал-радикальным или социал-демократичным юристом, каких редко встретишь в Англии. Последнего внешность выдавала с головой: лысеющий лоб, бородка и лукавые глаза человека, перечитавшего Бальзака, – с ходу узнается интеллектуал-марксист из ленинского поколения. Он даже улыбался. Внизу были подписаны их имена: Ягода, Рыков и Бухарин. А над ними – заголовок:

КАЗНИ В МОСКВЕ

18 ЗАКЛЮЧЕННЫХ РАССТРЕЛЯНО

ГЛАВНЫЕ ЖЕРТВЫ

До тех пор Оруэлл практически не следил за показательными процессами Сталина, считая их слишком абсурдными, чтобы принимать всерьез. Однако теперь понял, что в этой абсурдности и был весь смысл. Обвинения и доказательства очевидно лживы, но представлены так, чтобы их не мог опровергнуть ни один заметный человек, не подвергнув угрозе свою жизнь. А отсутствие общественного возмущения сделало процессы неопровержимой правдой.

Первый, Генрих Ягода, до прошлого года был главой советской тайной полиции – но больше напоминал бюрократа, чем массового убийцу. Двое других стояли в рядах первых вождей революции – остальных, не считая Сталина и изгнанного Троцкого, давно поглотили великие чистки, начатые в прошлом десятилетии. Теперь, похоже, раз и навсегда убирали последних.

С ужасом и нездоровым интересом он попросил медсестер принести из больничной библиотеки подшивку «Таймс». Дочитывая одну газету, он тут же бросал ее на пол и тянулся за следующей, вырезая самые интересные статьи на будущее.