Деннис Гловер – Последний человек в Европе (страница 7)

Его караул подходил к концу, когда он услышал перед окопом шуршание: это возвращался через брешь в хлипкой колючей проволоке, натянутой в двухстах метрах от окопа, патруль – такое гордое название носил отряд, ходивший за провизией и хворостом на старое картофельное поле на ничейной земле. Он выкрикнул:

– Seremos!

– Invencibles![26] – последовал отзыв.

Когда патрульные соскользнули в окоп, послышался шум аэроплана. А на их части фронта это могло означать только одно: фашистский аэроплан. Все самолеты, поставленные русскими, воевали под Мадридом – там у коммунистических отрядов были и русские танки, и артиллерия, и даже сносные винтовки. Зачем Сталину вооружать троцкистов в Испании, размышляли члены ПОУМ, если в то же самое время он казнит их в Москве? Если б Оруэлл только знал, на что подписался!

Он махнул пулеметчикам – те подхватили свое древнее французское орудие и перетащили на открытую местность, чтобы установить на камне и нацелить в небо. После десятка выстрелов магазин, как обычно, заклинило. Выковыривая толстую пулю, они заметили, что с древнего биплана сыпется что-то белое и блестящее. Газеты.

– Можно пустить на растопку, – сказал он, и люди засуетились под безобидным ружейным огнем по всему хребту, собирая упавшие стопки. Это была фашистская газета «Херальдо де Арагон». Ее перевели те из них, кто знал испанский получше, но основное Оруэлл понял и сам: Малага пала. Они не поверили ни слову. Однако к вечеру из тылов просочились слухи, что это правда – и хуже того: коммунисты заявляли, что город предали анархисты и ПОУМ[27].

С наступлением темноты он добрался до койки на каменистом полу блиндажа, вырытого в склоне известнякового хребта. Там он и лежал по соседству с храпящим пулеметчиком Рамоном, когда внутрь сунулся командир – Боб Эдвардс из верхов НРП.

– Нас атакуют.

Они помчались по ступенькам сквозь туман, круживший у ног, словно холодный ручей, и встали на стрелковую ступень. Фашисты подвезли новые пулеметы – Оруэлл насчитал пять линий трассеров – и вели огонь ближе обычного. Они начали стрелять, целясь во вспышки, практически вслепую, а вокруг, довольно далеко, падали снаряды, половина из которых так и не взорвалась.

Вдруг звук рикошетов раздался сзади – их окружили! Внутри все похолодело – в этой войне пленных не берут. Но угроза тылу оказалась их собственным пулеметом, спутавшим цель. Их Гочкисс тут же заклинило, и не осталось ничего, кроме как встать во весь рост под обстрелом и идти в штыковую. Когда ты под огнем, осознал Оруэлл, то думаешь, не когда в тебя попадут, а куда, из-за чего все тело напрягается и приобретает чрезвычайно неприятную чувствительность. Через час-другой драмы атака заглохла, и наутро они увидели, что это был какой-то патруль, и то скоро отступивший. С их стороны – всего одна жертва с легким ранением. Но эта стычка, пусть даже жалкая и непримечательная, все же была его первым настоящим столкновением с фашистами.

Через два дня у себя в блиндаже они с Бобом Смилли изумленно слушали, как Эдвардс переводит репортаж об этой фашистской атаке, напечатанный в газете ПОУМ «Ла Баталья».

– «В большом сражении в ночь на 20 февраля, – читал Эдвардс, – наши ряды у Сарагосы отбили крупную атаку фашистов. Прославленный состав 29-й дивизии под командованием товарища Роберта Эдуардо отстаивал окопы, как львы, сдерживая пулеметами и бомбами несметные волны фашистских штурмовиков при поддержке кавалерии и танков. Если бы не смелость, проявленная доблестными англичанами, фашисты прорвали бы наш фронт, открыв дорогу на Алькубьерре и даже Барселону. Эта славная победа вновь показывает превосходство международной солидарности рабочего класса над завербованными приспешниками фашизма…» И так далее, товарищи. Тут есть и про юного Боба – «сын знаменитого предводителя рабочего класса», и так далее и тому подобное. Даже цитата из Ленина!

– Ну конечно, – сказал Оруэлл. – Без цитаты от Самого и публиковать нельзя.

Смилли хохотал.

– Очевидно, писал какой-нибудь бумагомарака в Барселоне или Мадриде.

– А то и в Лондоне, – прибавил Оруэлл. – Чистая фантастика. Сомневаюсь, что отсюда до самого Гибралтара найдется хоть один танк. А если бы они и были, как бы фашисты затащили их на утес под нашими позициями?

– Нелепость, согласен, – сказал Смилли. – Зато моему дедушке будет приятно почитать об этом в «Нью Лидере». «Товарищ Смилли, внук лидера шахтеров, – герой, отбивающий танки фашистов на Арагонском фронте».

– И он будет гордиться по праву, – сказал Оруэлл. – Ведь раз так и написано черным по белому, кто будет спорить? Для будущих поколений товарищ Смилли станет героем революции, а когда мы все умрем и не сможем ничего опровергнуть, наша жалкая стычка войдет в историю великой битвой на таких же правах, как Фермопилы и Гастингс.

– Ну, хотя бы приятно знать, что мы тут не зря мерзнем и вшей кормим, – сказал Эдвардс.

– Закавыка, конечно, в том, что если нас победят, как наших в Малаге, то мы останемся в истории предателями. Английскими троцкистами-фашистами, воткнувшими нож в спину революции. Правда будет такой, как пожелает товарищ Сталин.

Недели после ранения почти не запомнились, не считая неудобств и боли: карета скорой помощи, подскакивающая на колдобинах испанских дорог; грязные испанские больницы, жирная кормежка с жестяным привкусом и неряшливые медсестры; врачи, которые уже было его списали, а потом объявили о большом везении (миллиметр влево, сказали они, и пуля перебила бы сонную артерию); странная шокотерапия, чтобы оживить мышцы его горла и рук. А в конце, встав на ноги, ему пришлось пройти весь путь обратно на фронт за справкой об увольнении, только для того, чтобы там его снова поставили под ружье и заявили, что он пойдет в резерве атаки на Уэску. Из-за типичной испанской неразберихи атаку отложили, и он все-таки смог выбить подпись и уехать в Барселону.

Добираясь попутками и ночуя под открытым небом, он прибыл только через несколько дней и с удивлением обнаружил, что Айлин уже ждет в вестибюле «Континенталя» с его сумкой наготове. Она встала, перехватила Оруэлла раньше, чем его заметил портье, взяла за руки и тут же увела обратно к дверям.

– Тс-с! – сказала она.

Работник отеля – скорее всего, анархист – открыл перед ними дверь:

– Торопитесь!

Выйдя на слепящее солнце Рамблы, он замешкался, попытался развернуться, но она потащила его дальше, с силой дернув за больную руку, отчего он даже запнулся.

– Хочешь, чтобы тебя расстреляли? – спросила она тихо, но жестко.

Он снова попытался вырваться, и снова она потащила его за собой.

– ПОУМ объявили вне закона, – прошептала она.

Не может быть!

– Всех наших казнят. Говорят, Нин уже мертв.

Нин! Харизматичный лидер ПОУМ, с которым он познакомился всего несколько недель назад в ходе уличных боев[28].

Она перевела его на другую сторону широкого бульвара, заполненного гражданскими гвардейцами, и скоро они нырнули в лабиринт старого города – квартал пролов, бастион анархистов, где они были в безопасности. На боковой улице нашли кафе потише и заказали кофе, надеясь, что хозяин их не подслушает.

– Как нам быть? – спросил он Айлин.

– Проставить визы в паспортах и уезжать. Но в «Континенталь» тебе нельзя – он кишит шпионами. Они не должны знать, что ты вернулся, иначе схватят и тебя.

– Придется найти другой отель.

– Там тебя предадут – все отели обязаны сообщать о постояльцах. Нет, тебе придется залечь на дно. Я все продумала. Чтобы уехать, нужно, чтобы наши бумаги одобрили в британском консульстве.

– Но на это же уйдет куча времени. – Он устал и ослаб от ранения, одна перспектива ночевки на улице наполняла ужасом. – Нет, я вернусь в номер; это параноический бред. Я им ничего не сделал. Если им нужны все, кто сражался на улицах, придется арестовать сорок – пятьдесят тысяч человек. Нет!

Она крепко стиснула его запястье и с силой прижала руку к столу.

– Послушай! Стаффорд Коттман и Уильямс – они лежали с тобой в санатории «Морин», помнишь? Они говорят, приходила полиция, искала членов ПОУМ, забрала даже тяжелораненых – скорее всего, чтобы казнить. Они вдвоем сумели скрыться, но слышали, что полиция особенно интересовалась твоим местонахождением – и забрала все твои вещи, даже одежду.

– Испанцы? Проводят чистки? – Он рассмеялся. – Разве что только после маньяны[29].

Она снова прижала его руку к столу.

– От этого не отмахнешься, Эрик. Все не будет хорошо. Всех, кого считают троцкистами, арестовывают и расстреливают.

– Но я же не троцкист.

– И Нин – не троцкист… не был троцкистом. Это тебе не Англия!

– Чушь какая-то…

Она снова прижала его руку, в этот раз – до боли. Заговорила настойчиво, хотя и не забывая об осторожности.

– Как ты не поймешь, Эрик: правда здесь ничего не значит. Все, кого мы знаем, арестованы. И тебя тоже арестуют и, может, расстреляют – может, и меня заодно. Ты должен скрыться, а как только нам завизируют паспорта, мы уедем на первом же поезде.

Из-за навалившейся усталости ему не хотелось в это верить, но наконец до него дошло. Это чистка. Они в полицейском государстве во время террора – причем на стороне проигравших. Может, когда в него стреляли фашисты, это выделяло его среди других писателей, но когда стреляют коммунисты – это уже другое дело. Они будут стрелять в упор и не промахнутся.